Огни Хафельберга

— Ты ведь ждала! Марцель подался вперед, скользь, касаясь щекой ее щеки, чувствуя, как влажные волосы щекочут шею, проник большими пальцами под край водолазки и медленно повел руками вверх, впитывая ощущение ульрики, а зно под сырого сквозняка по обнаженной коже, зуд в губах от невозможности целовать, мурашки по спине.
На долю секунды Мартель засомневался и едва не послал Игры к черту. Хотелось, чтобы и его гладили тоже, касались везде, заставляли выгибаться, сплетаться руками и ногами, предугадывали желания. — Ты хоть представляешь… — он сам не верил в то, что говорил. — Представляешь, насколько я терпеливый.
  
Очень….
Ульрике была, как марионетка на веревочках. Подняла руки и прогнулась, когда Марцель стягивал с нее водолазку, под которой ничего, только тело, гибкое, влажное от испарины. Замерла с закрытыми глазами, пока он непозволительно, невыносимо долго пытался расстегнуть ее джинсы, а потом снять их, слишком узкие и царапающие чувствительную кожу.
Когда он с изматывающей аккуратностью складывал одежду ульрике, руки у него уже тряслись.
Я маньяк, просто маньяк, просто…
А Марцель из ее воображения, уже не связанный, ласкал себя и смотрел поверх сползших очков, узких фиолетовых стеклышек, и подвеска с черепом на дужке раскачивалась неправдоподобно медленно. Он стиснул зубы и выдохнул. — Раз, два, три… — Ты меня доведешь, — выговорил, едва не сорвавшись на всхлип. С голосовыми связками творилось что-то странное.
Ульрике беззвучно рассмеялось, и Марцеля прокинул ее насмявшийся плед, заставил раскинуть руки и ноги, почти лег сверху, но только почти, касаясь разве что дыханием. Выждал неописуемо долгую секунду, а потом вкратчиво спросил. — Что ты сделаешь, Ульрике, если я сейчас скажу, как как ты там говорила, еще не время, давай продолжим потом.
И отпустил ее, снимая приказ на неподвижность. Ульрики вскинулась, как пружина выпрямилась, оплела руками, ногами, притиснула к себе так, что больно стало, и хрипло-выдохнуло в ухо «Убью!». Марцель засмеялся, кашляющим смехом из-за недостатка воздуха. «Мы идиоты!».
«Да!».
Это да было на выдохе, вибрирующие и хриплые, а точно остающиеся под кожей, уничтожающие саму способность мыслить словами, смешивающие фантазии и реальность, и Марцеллю оставалось лишь немного отстраниться и качнуться вперед на долю секунды, отставая от своего двойника.
Из воображения «самый-самый-самый-самый лучший, хороший, замечательный».
Она действительно так думала, не фальшивила ни единой стрункой души, и от этого сносило крышу напрочь и безвозвратно. И Марцель не мог остановиться. Он гладил, двигался, выцеловывал губы, щеки, скулы, выгибался, позволял дергать себя за волосы, сдавливать коленями бока, слизывать кровь с прокушенной губы.
Самое, самое, самое, самое лучшее, хорошее, замечательное!
Крик, наверное, слышал весь город. Марцель некоторое время просто лежал, рван и дыша, и вслушивался в канонаду ледяного дождя. Да уж, если гроза и скрыла звук, то телепатию… Бедные, бедные люди, метров на триста вокруг. Он хмыкнул, и улерикия, довольно сопящая ему куда-то в шею, сонно спросила, — Ты чего? — Так, кое о чем подумал, — зажмурился Марцель, крепче, прижимая ее к себе.
— Тебе не холодно? — Не-а, но скоро будет, и я локоть расквасила, тут пол неровный. — Бедняжка, сам-то… Переругиваться даже в шутку откровенно не хотелось, просто так лежать тоже. — Ульрике, ну не то чтобы это было важно, но все-таки тебе сколько лет? Она щекотно рассмеялась ему в плечо.
Больше семнадцати, не переживай. «И больше, чем тебе», — добавила, когда он царапнул её по спине. «Кстати, тебе тоже больше, чем ты думаешь». Влага на коже постепенно высыхала, и появлялось тянущее ощущение, лёгкий дискомфорт, напоминание о том, что в мире есть ещё что-то, кроме удовольствия. Казалось даже, что это чувство не столько физическое, реально существующее, сколько фантомное, воображаемое.
Так беспокойство наяву выливается в нашествие кошмарных тварей во сне. Марцель улыбнулся голодной темноте над своей головой. «Хочу в душ, нет, в ванну, нырнуть с головой, и чтобы ульрики рядом, в воде и пене. Мне тридцать четыре. А выглядишь на двадцать, или даже меньше». «Буду считать, что это комплимент», ухмыльнулся он.
«А с какого возраста ты себя помнишь?» Марцель чувствовал себя так, как будто его выдернули из-под теплого душа и сунули голышом под ноябрьский ливень. — Откуда ты знаешь про… Так, с какого? — С четырнадцати примерно, — раскололся Марцель. — Ну, мне так проще считать. Все вокруг считали, что мне четырнадцать-пятнадцать, а я сам не знал, вот и решил, что буду вести отчет с четырнадцати.
В конечном итоге, какая разница, сколько мне там лет на самом деле? Ульрики повернулась к нему спиной, откидывая голову на плечо. Волосы мягко щекотали шею. — И каким ты был тогда? Марцель сдул прядь с губ. — Ха! Ну, немного более лохматым. Ну и, может, пониже ростом. — Еще ниже, — прыснула Ульрике и заработала засос на плече.
— Ай! — Ты будешь кусаться. И я буду кусаться, — мрачным голосом посулил Марцель и обнял ее крепче. Ульрике старательно уводила разговор в сторону, как будто случайно о чём-то проговорилась и теперь жалела. «Почему, — ты спросила, — с какого возраста я себя помню? Что ты про меня знаешь?» Ульрике заворочилась, словно не могла решить, чего хочет больше — сбежать подальше или остаться с ним кожа к коже, но в итоге просто накинула на него и на себя край пледа.
Дождь снаружи припустила ещё сильнее, но вспышки молнии прекратились. «Я не знаю, — наконец произнесла она, — догадываюсь. — Я очень много видела. Телепатический контакт пока не успел свернуться, и поддерживать его было не тяжелее, чем дышать, но Мартель все равно не мог понять, о чем ульрики думает.
Образы и звуки ощущались едва ли неявственнее, чем реальный мир, но при этом смешивались в такую же невообразимую кашу, как граффити на заграждении вдоль трассы на скорости под 200 километров в час. — Танец, луна, река, город, костры, гарь, огонь. — Расскажи мне. Шепотом попросил Марцель, — хотя бы чуть-чуть. Ульрике молчало так долго, что стало холодно. Неровности каменного пола впивались в спину и бедра, но Марцель боялся пошевелиться и спугнуть момент.
— Ты слышал о пёстром флейтисте? — Ага, — от неожиданности не сразу сообразил Марцель. — Сказка, что ли? — Вроде того. Щекотно усмехнулась Ульрике и снова повернулась, утыкаясь ему в шею лицом. Теперь каждое слово ощущалось кожей, тёплое дыхание, движение губ. От пледа противно пахло мокрым флисом, но он всё же согревал.
То есть это много разных сказок, только герой один и завязка одинаковая. В город приходит горе, крысы, мыши, змеи, мор, голод и люди просят нечто прогнать беду. Назов оно откликается в облике музыканта, точнее флейтиста в лоскутном платье, и звучит мелодия, божественная или адская, это уже варианты, а потом, потом флейтист просит свою плату, но заранее знает, что жадные люди его обманут.
И когда так и происходит, флейтист снова играет. Марцель сглотнул, чувствуя, что в горле у него словно застрял репейник. Память звенела тревожным набатом. Еще немного, и воспоминания вернутся. — Ещё чуть-чуть, и тогда дети уходят за ним. Ульрикия тихо-тихо рассмеялась и Марцеля накрыла ознобом.
Нет, не все дети, только те, кто умеет слышать настоящую музыку. Я слышу. У него в голове как фейерверк взорвался, шёпот незнакомых голосов, его рука, тонущая в чьей-то огромной прохладной ладони, тишина, темнота, и… Марцель беззвучно выругался и вжался в ульрики, теплую, настоящую, живую. «Мне иногда снятся сны о месте, где нет ничего, ни звуков, ни запахов, ни тактильных ощущений, только пустота и чье-то присутствие», — сознался Марцель, чувствуя себя грешником на исповеди.
  
До этого о кошмарах знал только Шелтон. — Как ты думаешь, это как-то связано с моей амнезией? — Возможно. Медленно выдохнула Ульрике и мягко потерла щекой о его плечо. — Я уже встречала таких детей, как ты, тех, кто слышит, и они всегда ничего не помнят о себе.