Барон Дубов 13 (СИ)

Я не собирался дать Саранче исполнить задуманное. Но откуда Тарантиус знает, что я иду по следу? Нет, это само собой разумеется, но откуда он знает, как именно я иду? А, чёрт, сейчас некогда об этом думать!
Враги серой лентой втягивались в большое здание с толстыми стенами. Я первым сорвался с места и бросился на них, давясь злым рычанием. Следом бросилась Мита, оскалив острые зубы и рыча. Альфачик, Гоша и все остальные. Дружинники, Никон и янычары открыли огонь по врагам ровно в тот же момент, когда я врезался в их ряды. Удар молотом по земле с молнией и острыми корнями расшвырял Саранчу, разрезав их надвое. Врагов слева атаковали все, кроме меня, Миты, Кремницкой и Билибина. Мы бросились вправо, пытаясь успеть спасти этих Канов.
  
Люди, прятавшиеся в этой крепости, что была для них тюрьмой, мало что могли противопоставить Саранче. Всего несколько тюремщиков с автоматами и винтовка, у остальных разве что пистолеты. Они правда не походили на воинов. Субтильные тела, высокие лбы и умные, но у многих уже мёртвые глаза.
Пехотинцев Врага гнала вперёд злая воля. Они не обращали на нас внимания, даже когда мой топор или меч Кремницкой настигали кого-то из них. Умирали, пытаясь идти дальше — на верхние этажи.
(осм.) — Умрите, твари! Это вам за моего отца! — вдруг прокричал юнец лет восемнадцати на вид.
Смуглый, с лёгким чёрным пушком над верхней губой и в светлых просторных одеждах. Его окружило несколько пехотинцев и вонзили ему клинки в живот. Парень сжал что-то в руке.
— Нет!!! — завопил Билибин.
Он был ближе всех к нему, но взрыв прозвучал практически мгновенно. Герцог успел раствориться в воздухе за миг до, и ударная волна швырнула его в меня, как раз когда я сам побежал к пацану.
Я опустил опалённого герцога на пол. Он был жив, но из ушей текла кровь.
— Дальше сам, Дубов, — шепнул он, морщась от боли. — Ты должен успеть!
Саранчи снаружи было ещё много, но отряд втянулся внутрь и легко удерживал её, не давая войти. Альфачик бил молниями, бойцы стреляли, а Гоша затянул проход золотистой паутиной, которую не могли преодолеть враги. Я же, оставив Билибина Кремницкой, устремился по круглой лестнице на самый верх. Саранча тоже рвалась туда, и я наступал ей на пятки.
Нет, так я не успею.
Духовным зрением увидел впереди себя духовные кляксы врага, а наверху несколько душ живых людей. Вычислил ту кляксу, что бежала первой по лестнице, и пустил в неё иглу, убивая наповал. Парой пролётов выше началась свалка из тел Саранчи. Я быстро догнал её и в буквальном смысле прорубился, параллельно пытаясь достать тех, кто смог проскользнуть.
Взлетев по лестнице, оказался в богато обставленной комнате. Изысканная мебель, диваны, небольшой фонтан с изумрудной водой, горшки с невысокими деревцами, воздушные занавески из полупрозрачной ткани. Их колыхал ветерок из узких окон-бойниц. Свет шёл от масляных ламп наверху.
Несколько пехотинцев умерли, едва я их увидел. Последнему я швырнул в спину топор, не дав ему добраться до конца комнаты. Но враги успели, каким-то образом вырвав лезвия из своих рук и швырнув их, убить почти всех, кто был в этой комнате. Всех, кроме одного человека.
Посреди комнаты сидел старик и на коленях баюкал мёртвого мужчину. Его глаза смотрели в никуда. Мужчина уже был серым, умер от многочисленных колотых и резаных ран.
— Мне жаль, — сказал я, сев рядом с ним.
Старик не отреагировал. Лицо мужчины было копией его собственного, только моложе. Сын, должно быть. Как-то много в последнее время умирает отцов и сыновей.
По лестнице поднялся Хасан. Он обратился к старику по имени и сказал что-то на османском. Старик поднял серые, почти прозрачные глаза на меня.
(осм.) — Я знаю, зачем вы пришли, — хрипло заговорил он. Хасан переводил с акцентом, но я и сам, за счёт того, что чувствовал его эмоции, примерно понимал, что он говорит. — Я говорил своему сыну, что не стоит связываться с тем русским, что он накличет на наш род беду. Я понял это, едва увидел платок с кровью, которую он принёс. Она смердела Врагом. Я отказал русскому, но мой сын взялся за ту работу. И вот что случилось… Мой сын, — старик приподнял мёртвое обескровленное тело, — мёртв. Та тварь нанесла ему тысячу порезов и заставила истечь его кровью. А потом зашвырнула его тело сюда. Я не могу помочь. В моём сыне не осталось и капли крови, а мой внук, я слышал, взорвал себя. И теперь его кровь слишком сильно смешана с кровью Врагов. Мой род прерван. Я не могу вам помочь.
— Он говорить правда, — посмотрел на меня Хасан. — Род Кан не хранить архивы. Он давать кристалл-память. Только тот, кто его делать, знать, что там.
Я молчал.
— Он бы мочь помочь через кровь сына или его сына, потому что кровь хранить знание. Но у них нет кровь больше.
— Да понял я, — буркнул я, отходя к окну.
Здесь стены тоже были толстыми, поэтому окно было похожим на короткую нишу. На той стороне темнели дворцовые крыши и чернело небо.
Вдруг я заметил то, что не заметил, когда вошёл. Здесь была ещё одна душа! Старик был не единственным, кто выжил! Просто эта сфера души по цвету была точно такой же розовой, как у старика.
И она попыталась заговорить со мной. Потянулась ко мне, чуя, что я могу её понять. Я напрягся и сосредоточился, потянувшись в её направлении, одновременно с этим пытался найти этого человека глазами, но видел только старика с мёртвым сыном и Хасана рядом. Они о чём-то говорили. Хасан успокаивал старца. Но ещё одного человека я не видел.
Ладно, а что он пытается сказать?
Я не столько услышал, сколько почувствовал. Носом.
«Какать!» — изрекла душа.
Мишки собирают шишки… Это ребёнок!
Ноги сами понесли меня в том направлении, где ощущалась эта душа. Она была там, где я убил последнего из пехотинцев Саранчи. Он так и лежал, вытянув обрубок руки в сторону дальней стены. Из его спины торчал мой топор. А там, куда стремился враг перед смертью, на куче цветастых одеял стояла люлька. Из неё торчал клинок с окровавленным концом. Тот, что пехотинец вырвал из своей руки, со страшной силой швырнув в ребёнка.
Ублюдки. Они заслуживают только полного истребления, потому что всё человеческое им чуждо. Особенно Тарантиус.
Проходя мимо топора, выдернул его из спины пехотинца, лежавшего лицевым щитком вниз. Подошёл к люльке и заглянул, боясь увидеть, что внутри. Но самое плохое не случилось, и я выдохнул:
— Фу-у-ух… Пронесло, — вдохнул и сморщился, кивая самому себе. — Да. Пронесло! Хорошо, что не меня.
В люльке, под маленьким одеялом лежал ребёнок, лупоглазил серыми, как у старика, глазами и дрыгал в воздухе ручками и ножками. Лезвие, похожее на очень плоский и очень острый рог, прошло в миллиметре от головы пацана (да, это был мальчик) и слегка оцарапало лоб. Я тут же выдернул его и выкинул. Пахло от ребёнка, как от тайного хода Хасана. Не того, а другого, которым он нас провёл в тюрьму.
— Эй, старик! — крикнул я, беря на руки тугосерю. — У тебя тут правнук обделался.
Старик на мой крик обернулся, лицо его вытянулось от удивления, а из глаз побежали слёзы. Я поднёс ему дитя, и он тут же прижал его к своей груди. Хоть бы пелёнки сменил сначала… Но ладно, не я же его отец, не мне и учить. К слову, карапуз был здоровый. Может, хоть он не будет тщедушным.
— Я… я… — старца затрясло. Он смотрел то на меня, то на ребёнка. Потом вдруг он сжал губы так, что они побелели, а из глаз потекли уже злые слёзы. — Я… помочь. Помочь!
Говорил он, с трудом процеживая непривычные для себя звуки. А меня захлёстывало волнами радости, надежды и гнева одновременно, шедшими от него. Старик вытер выступившую из царапины каплю крови и положил её на язык.
  
— Я помочь, — повторил он после этого, но вдруг изменился в лице и что-то быстро залопотал на османском.
— Он говорить, — переводил Хасан, — что внизу тот, кто обескровить его сына. Он помочь, если ты убить его, князь.
— Мне его просьбы не нужны, — зло отвечал я. — И условия тоже пусть не ставит. Я его правнука спас, и он сейчас у него на руках, живой и… грязный. Пусть о живом позаботится. У мелкого он единственный родственник. И он нужен пацану.