За Веру, Царя и Отечество! (СИ)

— Расскажи мне, Игнат, а где же ты да и твой хозяин набрали таких молодцев, которые города брать могут малым числом? — продолжал допытываться у бывшего шута боярин Андрей Григорьевич Ромодановский.
Уже три раза Игнату удавалось не отвечать на прямые вопросы, юлить, переводить свои слова в шутку. Но теперь он понимал: князь никоим образом не отстанет. Завидно ему стало, что его боевые холопы и рядом не стояли с теми молодцами, которыми командовал Игнат.
  
— Прости, ваше сиятельство, но сердце моё не на месте, если я не в карете еду, — двусмысленно сказал Игнат, щенячьими глазами, чуть ли не моля, посмотрев на Ромодановского.
— Ты удобств ищешь? Я не в карете! — Андрей Григорьевич не правильно понял Игната.
— Так я к сыну Егора Ивановича Стрельчина, до царевого крестника, — оправдывался он.
— Я тебя спросил, ты не ответил, — решительно и жёстко сказал Андрей Григорьевич.
— Позволь мне, старику, сказать, как оно есть, — поспешил всё‑таки ответить Игнат, спеша присоединиться к мамкам, которые ехали с ребёнком в карете. — Батюшке твоему, Григорию Григорьевичу, говорилось, что он также может своих боевых холопов дать нам на обучение. А мы уж из них волкодавов справных подготовим. Это воинская наука хозяина моего, генерал‑майора Стрельчина. Токмо…
— Вот как? Ты, холоп, вздумал указать на недосмотр батюшки моего? — чуть было не вспылил боярин.
Игнат уже приготовился принять на свой хребет плётку. Хотя, если ещё год назад он сделал бы это не раздумывая и не колеблясь, то теперь что‑то внутри ёкнуло, заставило задуматься: а правомерно ли будет этому боярину бить его плетью? А разве не приписан Игнат к Преображенскому полку и не является в нём поручиком?
Более того, он знал, что Егор Иванович собирается провести закон о принятии Табели о рангах, по которому уже поручик может считаться личным дворянином, а капитан или ротмистр — и вовсе потомственным. Так что без пяти минут Игнат — дворянин. Потому как уверен: когда вернётся сын, то его хозяин, генерал‑майор, обязательно сделает всё, чтобы повысить дядьку своей жены. Ну и принять этот документ.
— Я пришлю тебе пять десятков своих людей, а ты их выучишь, чтобы были не хуже, чем те воины, что прибыли с тобой, — потребовал Андрей Григорьевич, не решившись все же бить Игната.
В какой-то момент Ромодановский-сын даже подумал, что если его не станет, так, вдруг, по пути, то никто из людей Игната не выдаст своего командира. Чушь, конечно, но мало ли…
— Прошу простить меня, ваше сиятельство, но такие вопросы решаются только генерал‑майором Стрельчиным. Знаю я, что Артамон Сергеевич Матвеев и другие бояре о чём‑то сговаривались с моим барином. Да, он им обещал, что возьмёт на обучение холопов боевых ихних. Вашему, стало быть, батюшке, в первую очередь и предлагал, да токмо отказался Григорий Григорьевич.
Андрей Григорьевич посмотрел на Игната с прищуром, разоблачительно.
— Ха‑ха‑ха! — громоподобно рассмеялся Ромодановский‑сын. — Лихо ты! Получается, что чуть ли своими словами не стравил меня с иными боярами, да прикрылся хозяином своим. Хитёр!
«Да и ты не промах, до догадался», — подумал Игнат.
И теперь он недоумевал: почему это Григорий Григорьевич так недоволен своими сыновьями, что словно бы ищет себе ещё одного сына? Иначе как можно объяснить не всегда логичное поведение русского главнокомандующего Григория Григорьевича по отношению к генерал‑майору Стрельчину? Хотя то, что показывает Егор Иванович, не умеет делать никто. Крымские татары могли бы подтвердить.
А ещё Игнат увидел, что его, как изволил сказать боярин, «хозяина» побаиваются. Ведь Андрей Григорьевич Ромодановский пошёл на попятную и не стал настаивать на своём только лишь после того, как Игнат сказал, что это Стрельчин обещает и решает, чьим боярским холопам обучаться в таинствах подлого боя, а каких привечать в этой науке он не будет.
— Чудные дела твои, Господи! — воскликнул Игнат, когда подскакал к карете и приказал возничему остановиться. — Как же быстро Егорий стал почитай, что и вровень с боярами!
Игнат спешился, тут же зашёл в карету.
— Вы что, бабье, творите? — начал злиться Игнат, открыв дверцу кареты.
Запах немытого тела резанул ему ноздри. Причём в карете был один мужчина и две женщины. И разило не от мужчины, а именно от баб, да ещё и кормящих.
Игнат разозлился на себя, когда понял, что этот момент он не предусмотрел. И получается, что его внук сейчас сосёт грязную грудь. И воздух такой спертый, что и дышать нечем. Непорядок!
— Вон, озерцо невеликое. Мыло кусок дам и сам намыливать ваши чресла стану, кабы не смердели, — строго сказал Игнат.
А потом он подумал, как это звучит… Но оправдываться не стал. Появилось какое‑то игривое настроение: и намылить бабьи чресла он был не против. Нужно только под каким‑то предлогом Андрея Григорьевича вперёд пустить.
— Платошка! — позвал Игнат одного из своих бойцов, который постоянно был рядом с ним. — А предложи‑ка ты князю сокола нашего лучшего. Нехай поохотится в чистом поле по дороге.
А сам в бороду улыбнулся улыбкой мартовского кота, в предвкушении того, как будет мыть эти два женских больших тела…
* * *
Киев. Черкассы.
29 августа 1683 года.
Нас Киев встречает прохладой и весельем, и счастьем, и добром… Прям хочется писать стихи и кричать от счастья. Узнаю себя с новых сторон. Такие яркие эмоции! Да еще и положительные — это что-то необычное.
— Мой сын жив и уже с моей женой! — восклицал я.
И было определённо безразлично, как всё это выглядело и насколько я умалишённым мог показаться тем людям, которые видели меня в таком состоянии. Тот, кто ко мне приближён, обязательно поймёт, так как не мог не прочувствовать моё горе. Ну а мнение тех людей, которые со мной мало знакомы, а таких было меньшинство, волновало меня чуть больше, чем никак.
Я понимал, что мне нужно побыстрее избавиться от этого состояния, прийти в норму, чтобы подумать, что я упускаю. Нельзя замутненными глазами смотреть на ситуацию и думать, что я точно победил. Уже было понятно, что моё столкновение с иезуитами — это не про то, что я их уничтожу, а, скорее, про то, что их необходимо передумать, быть на один ход, а лучше так и на больше, впереди.
Один раз мне, скорее всего, всё же повезло обескуражить и иезуитов, когда действовал против них предельно жёстко и даже жестоко. Кроме того, по сути, предательство ордена Иннокентием было мне на руку и тоже расстроило планы моих противников. Значит, что они могут проигрывать. И не стоит превозносить способности к интригам этих орденцев. Но нельзя и недооценивать. Где же эта золотая середина?
Или всё-таки жёсткий и решительный путь — это то, на что мне нужно прежде всего ориентироваться? Продолжить уничтожать иезуитов везде, где это только можно, усиливая свою деятельность по мере того, как буду расти и приобретать всё большие возможности? Так с ними и можно бороться? Наверное, ибо в интригах сволочи сильны, не отнять.
Но эти мысли ко мне стали приходить значительно позже, когда я с тяжёлой головой, шумной, проснулся на утро того дня, как пришли сведения от Игната. Напился. Напоил немало кого. Да всех, кто на глаза попадался. Словно бы я был не самим собой. Раньше ни радость, ни горе, не топил в вине.
Когда дядька моей жены появился в Смоленске, ему тоже выдали полный расклад того, где по предположению содержится мой сын. Сработала агентура, оставленная мной в пограничных городах России. Ну а потом дело техники забрать моего сына.
Вопрос, конечно, возникает: почему этот самый агент, когда предположил, что под видом литвинской шляхетской семьи скрываются иезуиты или их приспешники, сразу же не сообщил о своей догадке. Ведь всем людям было сказано, что о подозрительных младенцах необходимо сообщать в Москву тут же.
  
Однако, что было понятно из письма Игната, агент сумел немало чего узнать, зацепил исполнителей для дальнейшей разведки, определил места наблюдения и навёл даже контакт, хотя себя и не раскрыл, с одним из слуг в том доме, где держали ребенка.