За Веру, Царя и Отечество! (СИ)

11 августа 1683 года.
Встреча проходила в лесу. В любом другом месте это было бы опаснее вдвойне. Свидетелей допустить было никак нельзя. Хорошо, что погода благоприятствовала: дождь в первой половине дня прибил сухость жары, и вечером единственное, что доставляло действительно неудобство, — это комары.
И мне было даже приятно смотреть на то, как кровососы пожирают стоящих передо мной иезуитов. Я даже для интереса проследил за комаром, который уселся на щёку одного из нынешних моих собеседников, напился у него крови и… честное слово, я ожидал, что комар сдохнет от того яда, который только что в себя впихнул.
  
Но, наверное, яд в крови иезуита всё-таки есть, просто он медленный, и комар уже в самое ближайшее время, когда я этого не буду видеть, сдохнет. И нет, никакой тоски по насекомому нет. Наоборот: я бы с удовольствием всех их прихлопнул одним ударом. Заставили меня обмазаться такой вонючей смесью, что самому неприятно — глаза режет. Но лучше так, чем быть покусанным и отвлекаться на жужжащих насекомых рядом с собой.
— Итак, вы хотите от меня, чтобы я шептал нужные вещи в уши государю? — спрашивал я, когда разговор уже нужно было заканчивать.
Два иезуита переглянулись между собой. Причём одного из них я знаю. Он проживает в Немецкой Слободе и, более того, даже посещает лютеранскую кирху. И, наверное, поэтому не вызывал ранее никаких подозрений: мне казалось, что иезуиты не могут быть лютеранами. Они же проводники католицизма! Но, как оказалось, очень гибкие проводники, так как ради общего дела не гнушаются и притвориться адептами другой конфессии.
Может и в нашей Церкви они есть? Точно есть — Иннокентий, которого не было на встрече, но который ее организовал, явно служит в том числе и Ордену.
— Да, ты правильно всё понял. И тогда твой сын окажется у тебя. И это не всё, что хорошего ждёт тебя. Наш Орден силён, и мы можем во многом помогать тебе продвигаться и дальше, — участливо, будто бы мой старинный друг, говорил один из иезуитов.
Я молчал. Да, не скрою, что внутри меня бурлили эмоции. Вернуть сына — это та боль, может, даже болезнь, которая пыталась поглотить меня целиком. Знают, гады, куда бить.
— Деньги принесли? — нехотя, всё ещё сомневаясь в правильности своего выбора, спрашивал я.
— Принесли, — тоже без особого огонька и энтузиазма отвечал один из иезуитов.
Десять тысяч рублей. Вот такую сумму я затребовал за то, что буду полноценно сотрудничать с иезуитами. Ну и, конечно, главным условием было, что они вернут моего сына. Сумма это очень большая. Я даже был почти уверен, когда попросил двенадцать тысяч, что в итоге получу не больше трёх, если и вовсе удастся добиться выплат.
Однако, судя по всему, иезуиты правильно расценили мою роль в нынешней России. Ну или подкупить того же самого боярина Матвеева им будет крайне сложно, потому как десять тысяч для Артамона Сергеевича — это даже унизительно. Тут суммы должны начинаться от ста тысяч. Я думаю, что Матвеев уже миллионщик, но удачно это скрывает.
Сундук с серебряными монетами был поставлен передо мной, и я не преминул залезть в него и углубить руки в презренный металл, чтобы не было каких подстав.
— Что я первым делом должен нашептать государю? — спросил я.
Один из иезуитов стал оборачиваться, выискивая, наверное, людей, которые могут нас слушать. Но никого не заметил.
— Перво-наперво вы не должны уходить из Крыма. А ещё никаких выборов патриарха не должно случиться, — сказал один из моих собеседников.
— А если я откажусь, заберу деньги и пошлю вас к чёрту? — усмехнулся я.
— Тогда все узнают, что ты уже давно общаешься с нами. Вот как сын твой исчез, так и рассказываешь нам всё. Думаешь, не поверят? Или если на Москве начать говорить о том, что ты колдун, то разве не поверят? — усмехался иезуит.
Поверят. Обязательно поверят. Особенно про колдовство. Причём это без иронии. Моё возвышение, в том числе, связывают либо с божественной сущностью, либо же с колдовством. Все знают, что у меня всё ещё есть тот самый врощенный в грудь крест. Так что немало мистики связано с моей личностью.
— Но я не могу верить вам, пока не буду знать, и что с моим сыном и где он, — сказал я, потом извлёк из внутреннего кармана своего кафтана бумаги. — А здесь планы военные с Османской империей, а также план, как подставить польского короля Яна Собеского.
— Дай сперва почитаю, а после буду отвечать на твои вопросы, — сказал иезуит.
— Сперва ответь, где мой сын, — сделал я очередную попытку, но уже по контексту разговора понял, что мне прямо сейчас ничего не скажут.
Я передал бумаги. Там действительно было написано очень много чего крамольного, в том числе и указание на некоторые документы, подтверждающие воровство Матвеева, да и других бояр.
Иезуит внимательно ознакомился с содержимым. Его подельник чуть было не спалил бумагу, направляя факел, чтобы в сумерках было отчётливо видно написанное.
— Я заберу эти бумаги. Сын твой теперь не в Польше. Он в Москвии. А где именно, ты не узнаешь, пока я окончательно не проверю всё то, что написано в этих бумагах, — сказал иезуит.
Было очень тяжело на сердце. Долг и семья всё ещё боролись внутри меня, хотя решение было уже принято. Но главное в этом разговоре оставалось неизменным: сын мой жив, и он уже находится на территории России.
Когда я думал, как именно будет проходить моя вербовка иезуитами, предполагал, что им необходимо вывести ребёнка на территорию России, оставить где-нибудь в приграничном городе. Ведь не могут же далеко не глупые представители ордена иезуитов рассчитывать, что я настолько наивный глупец, что буду действовать в их интересах, когда моего сына, главный аргумент для моей вербовки, держат неизвестно где.
Теперь, когда я передал бумаги этим хитрецам, я повязан с ними окончательно. Так они считают.
Я почесал нос… Это был знак.
— Бах! Бах! — прозвучало два выстрела, а следом ещё три.
Пять охранников иезуитов упали замертво. Ещё один направил на меня пистолет — он находился рядом. Резко делаю шаг в сторону, ещё один шаг.
— Бах! — звучит выстрел туда, где только что я был.
Пистолетная пуля вгрызается в землю. В моей руке уже кастет.
— Бам! — бью в челюсть одному из охранников иезуитов.
Тут же часть коры от ближайшего дуба падает на землю, и из толстого ствола выходят сразу двое бойцов. Нелегко пришлось, когда выдалбливали нишу в толстом стволе дерева и прикрывались, словно дверью, частью коры.
Ещё двое охранников иезуитов были положены последующими выстрелами.
— Бам! — попадаю по челюсти одного из иезуитов.
С нескрываемым удовольствием наблюдаю за тем, как вываливаются сразу три зуба из поганого рта похитителя младенцев.
Второй иезуит пробует достать кинжал, но я уже наставляю на него пистолет.
— Стрелять буду! На колени! — кричу я, но враг решительный.
Нет, он прекрасно понимает, что против меня, стоящего уже и с пистолетом, ему, с одним кинжалом, не совладать. Тем более, когда рядом со мной уже находятся мои бойцы.
Иезуит направляет кинжал к своему горлу. Отчаянный… Это могло бы вызвать уважение, если бы я не испытывал презрение и ненависть к этим нелюдям.
— Бам! — камень… Простой камень ударяется в голову того иезуита, который решил покончить жизнь самоубийством.
Он пошатнулся. Я устремился к нему и тут же выбил кинжал из руки.
— Вяжите их! — приказал я.
— Твой сын теперь умрёт! — сказал один из иезуитов, пришедших в себя.
— Игнат, взяли ли тех соглядатаев, которые сидели на дереве? — озабоченно спросил я.
— Они ещё на дереве, но никуда не уйдут, — отвечал самодовольно Игнат.
  
— Убейте их! Они не будут знать того, что нам нужно! — решительно сказал я.
Скоро прозвучали ещё два выстрела, а потом последовало глухой звук падения, словно бы скинули мешки с песком с высоты метров десяти. Иезуиты перестраховывались: за нашим общением наблюдали их люди, которые, если бы что-то пошло не так, должны были отправиться и убить моего сына. Куда? И они не знали, так как был еще третий, в Коломне, от которого и узнают о месте нахождения моего сына.