За Веру, Царя и Отечество! (СИ)

За отцом Иннокентием я отправил вчера вечером своих людей и слышал ночью, как подъехала карета. Так что мой гость был уже на месте. Разговор должен быть коротким, но содержательным, чтобы ещё в сумерках он покинул мою усадьбу и никто не видел, что этот деятель приезжал.
Патриарх готовится к тому, чтобы не излагать самого себя, признал проигрыш. Отречется. Необходимо, чтобы моё имя никак не фигурировало, меньше поводов было бы ассоциировать меня с такими изменениями в иерархии церкви. А тут я встречаюсь с человеком, которого считают правой рукой бывшего главы Русской православной церкви.
  
— Понял ли ты, почему я призвал тебя? — с порога спросил я Иннокентия.
Он смолчал. Но по всему было видно, что прекрасно понимает все обстоятельства и зачем он здесь.
— Не считаешь же ты, что я причастен к похищению сына твоего? — спросил отец Иннокентий.
— Если бы я это считал, если бы я даже только подозревал тебя… я бы шкуру с тебя спустил с живого, — говорил я, нисколько не сомневаясь, что обязательно бы исполнил бы свои угрозы.
Версия о том, что Иннокентий мог быть причастен к похищению, конечно же, возникла практически сразу. То, что он так или иначе, но имел отношение к иезуитам, или как минимум, единожды предавал веру и становился католиком для обучения в Кракове, это было мне известно.
Однако, за месяц до похищения Иннокентия в Москве и рядом с ней не было. И связей за ним не наблюдалось. Таких, чтобы он кому перепоручил похищение.
— От того, как ты будешь говорить правду, я зависит и твое будущее и мое отношение к тебе… На тебя выходили иезуиты и просили работать на них? — спросил я.
— Да. Но это было ещё раньше, три года назад, — как мне показалось, откровенно отвечал мне Иннокентий.
— Выйти сейчас на них сможешь?
Он промолчал. Но это молчание я принял за согласие.
— Я должен знать, что они хотят от меня. Возможно, у меня будет с ними сделка. Но а если не пойдут на разговор и договорённости, то я буду их уничтожать, — сказал я. — Я уже это начал делать.
— Отчего людей не пошлёшь в Литву или в Корону? С твоим словом могут донести до иезуитов любые посыльные.
Я мучительно усмехнулся.
— В ближайшее время любой человек, который будет ехать от меня или даже от государя Петра Алексеевича, будет под таким надзором, что ни о каких тайных встречах быть и мысли не может, — назвал я одну из причин, почему не устанавливаю личный контакт с иезуитами.
— Будут ли они с тобой разговаривать, за то, что ты назначил плату за головы их? — усомнился Иннокентий.
— Как раз из-за этого разговаривать будут, — не согласился я с его скепсисом.
Действительно, по всем кабакам из уст в уста передают то, что какой-то даже не боярин, а полковник, пусть и герой Крымской войны, объявил войну. И кому? Иезуитам. А еще наши похождения в Речи Посполитой обрастают такими подробностями, что куда там этим… супергероям-паукам, да капитанам Америки.
Так что меня услышали. Была установлена чёткая такса, сколько буду платить за головы иерархов этой дьявольской организации.
Так, генерал иезуитов, или как там у них полностью называются звания, но главный по Речи Посполитой, будет стоить тысячу рублей. Рангом пониже — пятьсот рублей и так далее. За рядовых учителей в иезуитском коллегиуме я платил бы по пятьдесят рублей за голову.
И это были очень большие деньги. Такие, что обязательно найдутся охотники за головами, которые подзаработают. А я, подсчитав все свои доходы, уже выделил на эту войну шесть тысяч рублей. И, наверное, расстанусь с ними с таким превеликим удовольствием, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Быть счастливым от того, что отдать в никуда стоимость годового содержания целого полка, да с частичным обновлением вооружения и оснащения.
— Ведь мне достаточно только объявить, что выплаты заканчиваются… и всё, и война моя с иезуитами закончится. Более того, может быть, со временем и государя смогу убедить, чтобы чуть смягчился по отношению к католикам, в каждом из которых сейчас видит иезуита, — сказал я.
Действительно, проблема приобретает уже серьёзный характер. Из Немецкой слободы удрали все люди католического вероисповедания — таковых там не так чтобы сильно много было, в основном лютеране или кальвинисты, — и все же. Терять специалистов и возможность рекрутинга управленческих и рабочих кадров в католических государствах нельзя.
— Ты должен это сделать! — категорически заявил я. — Помоги мне… Ты уже в долгу у меня. Будем квиты. И пусть я не обещаю тебе больше ничего. Но… Ты меня уже знаешь, Иннокентий. Слов на ветер не брошу, но помогу там, где смогу.
— Что смогу, сделаю. Я выйду на них. А там… я не ведаю, ибо токмо Господу нашему…
Иннокентий уехал. Я мог бы на него надавить, чтобы выяснить все возможные связи с иезуитами. Но этого явного отступника от православной веры я специально ранее не трогал, чтобы иметь возможность выстроить переговоры с моими, несомненно, врагами. Да и он такой мерзопакосный тип, какие нужны любой власти для грязных дел. Нужно только еще немного обработать Иннокентия.
Понимаю, что лучше всего разговаривать с врагом, лежащим в гробу. Но нужно находить в себе силы и признавать, что, если меня переиграли на одном поле, то я должен либо изменить правила игры перед следующим матчем, либо подкупить судью. Это возможности для того, чтобы помножить на ноль всю команду соперников.
Карета с Иннокентием уже скрылась в лесу, направляясь не в сторону Преображенского, а в сторону моих земель, купленных ранее у Василия Васильевича Голицына. Так он даст большой круг, чтобы вернуться в Москву, но не через Семеновское же и Преображенское возвращаться. Знают там Иннокентия, как и то, кто живет рядом, у Соколиного леса.
Мне же сегодня нужно было спешить на совещание при государе. Если бы не моё присутствие, то её можно было бы назвать встречу заседанием Боярской Думы. Если бы я только докладывал, без права голоса, так и было. Не пора ли меня в бояре посвятить? Ох и будет же вони, если такое случится в ближайшее время. Сразу все против меня объединяться. Быстрее бы Петр Алексеевич взрослел. За его спиной всяко можно чувствовать себя чуть более защищенным ото всех… Правда, а кто защитит от самого Петра?
Во время последних наших встреч с Петром Алексеевичем в какой-то степени мы ещё более сблизились. Уже и не только, как ученик с учителем, я старался быть ему соратником. А еще мне удавалось сбить его порыв в сильную эмоцию, направленную всех покарать, отомстить и прочее.
Насколько государь успел восхититься той масштабной операцией, что мне удалось провести на территории Речи Посполитой, настолько его охладила история с подменой детей. Он сопереживал, было видно, что разделяет мое горе, или скорее проблему, ведь нужно верить — мой сын живой.
— Генерал-майор Стрельчин… Наслышан… Взяли Перекоп так, что в веках помнить будут, — на крыльце царского дома в Преображенском, будто бы он и был хозяином, который принимает гостей, меня встретил Артамон Сергеевич Матвеев.
Давно же я эту персону не лицезрел. Впрочем, и слава Богу. Не совсем комфортно общаться с тем человеком, которого и врагом считать не станешь, и другом не назовешь. Всегда ждешь подвоха, интриги, обмана. Вместе с тем знаешь, что в той или иной мере, но Матвеев печется о благе Отечества.
Я был удивлён тем, что обращение по новым, введённым мной чинам становится уже более обыденным делом. Меня еще недавно больше половины называли старшим полковником. А ведь государь утвердил звания. Это так в России «быстро» исполняются законы. И в одночасье такое положение дел никак не изменить.
  
Надеюсь, что государь ещё оценит новшества в экипировке и в знаках отличия. И станет более принципиально требовать не только с преображенцев, но и со всех остальных, использовать такие знаки. Буду в Москве, найду возможность, как этому посодействовать.
— Слышал о сыне твоём. Я направил канцлеру Речи Посполитой письмо. Призвал его поспособствовать возвращению дитя. В ином разе грозил разрывом отношений, — сказал Матвеев.