За Веру, Царя и Отечество! (СИ)

  
Глава 11
 
Москва.
12 июля 1683 года.
На почтовой станции мы выспались. Впервые за почти три недели. Не менее двенадцати часов забрал у меня мой же организм.
А к одиннадцати утра прибыл остаток отряда. Не весь…
— Что случилось? — спросил я, когда Игнат ворвался в мою комнату.
  
— Прохора и Тихона, да ещё шестерых побили, — понурив голову, сказал мужик.
Я тут же спохватился, хотел было бежать. Но куда? Зачем?
— Как это случилось? — спросил я. — Почему не было слышно выстрелов?
Сразу же понял, что выстрелы вряд ли можно услышать за более чем пятнадцать вёрст от татарского брода, где, скорее всего, и произошло столкновение.
— Мы нарвались на разъезд из Лоева. Десяток конных. Встретились лоб в лоб. Они будто бы нас ждали, вылезли из кустов возле татарского брода, а после выстрелили в нас, обнажили сабли и пошли на прорыв. Мы всех их там положили… Но… — сокрушался Игнат. — Не ожидали и готовыя не были.
Прохор — тот молодой весельчак, который встретился мне в первый день моего пребывания в этом мире… Он стал для меня почти родным. Человеком, который постоянно был рядом, с которого я периодически смеялся, который умел шутить, но который, как мне казалось, был искренне предан мне.
Именно Прохор когда-то спас мою жену Анну, не дал её в обиду патриарху. Он был одним из тех, кто подготавливал такую масштабную и сложную операцию по вызволению моего сына. И вот он мёртв. Мне было очень жаль. Но к смертям нужно относится легче, иначе недолго и с ума сойти. Впереди много войн.
Я стоял над телами погибших. Наверное, нужно было что-то сказать. Но губы шевелились только в молитве. Не получается иначе, горестно! Не считал себя никогда религиозным человеком. Но сейчас почему-то хотелось прочесть именно молитву, а не говорить какие-то громкие слова или рассказывать, как я переживаю за смерти этих людей.
— Тела доставить в Москву! — приказал я.
— Да как же так? Повинно всё по закону христианскому сделать. Тут и схоронить. Если в Москву повезём, так смрадный запах будет от них идти. Разве же они заслужили такое? — по делу возмущался Игнат.
— Делайте всё как по закону Божьему! — махнул я рукой.
Жалко… Ещё десяток, который пошёл отвлекать крылатых гусар Сапегов, так и не прибыл в назначенный час. Конечно, их хоронить рано. Они могли бы уходить и через Могилёв, и Быхов, или вовсе через Полоцк — в сторону Пскова.
Но, правильно ли я сделал, что подвергал людей опасности и уже немалое их количество сложили головы, чтобы я спас своего сына. Тут не стоит сомневаться. Я всё правильно сделал и поступил как должно.
Однако теперь своим долгом считаю воспитать своего сына достойным человеком, который принесёт пользу России, а лучше — чтобы спас побольше загубленных душ.
И только через ещё две недели я подъезжал к Москве. Настроение было прескверное. Предательство Акулова, ну или вероятное предательство, гибель моих лучших людей. Только сын и радовал. Удивительно крепкий мальчик. Он уже столько перенёс, но живой и даже улыбается.
Как же я волновался, когда, обогнув преображенское, чтобы не потратить еще день на общение с государем, подъезжал к своей усадьбе у Соколиного леса.
— Прости меня! — с этими словами Анна бросилась под моего коня.
Я чуть успел отвести животное.
— Ты с чего? Удумала жизнь свою загубить? — взревел я.
А потом тут же спрыгнул с коня, поднял лежащую на земле любимую женщину. Обнял Анну так сильно, только чтобы не придушить, но при этом не дать возможности вырваться.
А она и не вырывалась. Она уткнулась в мою грудь и стала плакать.
— Ты чего? Дурёха? Не рада, что ли возвращению сына и мужа? — усмехался я.
— Сына? А где Петя? Он что, с тобой? — заволновалась Анна, упираясь в меня кулачками и пробуя вырваться из объятий.
— А тебе разве не сказали, когда докладывали, что я еду? — грозно спросил я, смотря в сторону бойцов, которых отправлял известить родных о моём прибытии. — Выпорю! Но я оставил сына у своей матушки.
— Петя! — выкрикнула Анна.
А потом она так мощно оперлась на мою грудь, оттолкнула меня, что далеко не каждому мужику будет под силу. Вырвалась.
— Едем! — решительно сказала Анна.
— Все в прошлом. Не торопись. С ним все хорошо, — успокаивал я жену.
— Кто его украл? — спросила Анна.
— Иезуиты, — отвечал я
Я прекрасно знаю, чьи уши торчат во всём этом. Моего сына похитили по наущению и по планированию иезуитов. И я не успокоюсь, пока не выжгу эту скверну хотя бы в радиусе тысячи километров. А лучше — больше. И я знаю, как сделать, чтобы каждый иезуит, который находится на территории Речи Посполитой, оглядывался. Пусть приползут ещё на коленях и будут вымаливать прощения, а я прощать не буду.
— Дай мне! Где наш сын? — взмолилась Аннушка.
— Да говорю же тебе, что оставил Петра Егоровича в Москве, у моих родных. Он и без того уже натерпелся. Там хорошая кормилица. А мы с тобой сейчас же соберёмся и поедем к нему, — говорил я, обнимая Анну.
Очень противоречивые чувства я испытывал сейчас. А ещё более странные ощущения и эмоции были у меня ранее, когда ещё я не освободил своего сына. Сейчас кажется, что все еще не закончено. Но это бывает. Не вериться в успех дела.
Я вновь обнял Анну. Она, словно было неприятно, попробовала отстраниться. Но я крепче прижал жену. Понятно, что мы психологически надломлены. Но нельзя же разрушать свою жизнь, нужно перешагнуть через это все и жить дальше.
Я и сам постоянно одёргивал себя. Но так хотелось обвинить Анну в беспечности, что это из-за неё украли нашего первенца. Если те же самые обвинения с моей стороны были по отношению к Игнату, так ему я хотя бы зуб выбил.
А вот беззубая жена… Нет, ни в коем случае не осмелюсь не поднять на неё руку. Если уже по-честному и откровенно говорить, то единственный, кого следовало бы серьёзно обвинять в случившемся, — это я.
Если бы не мои действия, если бы я не становился костью в горле недоброжелателей России, то, наверняка, ничего и не случилось бы. Вот только не случилось бы и меня. Потому что сидеть, сложа руки, я не могу. Они начали вести себя, как террористы. Они открыли ящик Пандоры. И пусть земля горит под ногами моих врагов и врагов России!
— Ведь хорошо то, что хорошо заканчивается? — сказал я, подхватывая любимую на руки, и понёс её в дом. — Я так соскучился!
До сегодняшнего дня у меня даже в мыслях не возникало потребности в близости с Анной или даже с какой-то другой женщиной. А сейчас, когда тревожность практически ушла, такие эмоции нахлынули…
Взяв руку Анны, я, пренебрегая ее вялое сопротивление, отвел жену в ближайшую комнату. Небрежно начал снимать с неё платье, потом достал нож и стал просто кромсать на лоскуты ткань, в которую была облачена моя жена. Бледноватое женское молодое тело постепенно открывалось моему взору, будоража сознание, предоставляя власть самым базовым инстинктам.
Какое всё-таки напряжение во мне томилось! И сейчас этот вулкан был готов взорваться, выкинуть тонны пепла. Я видел даже испуганные глаза Анны, так как, наверняка, выглядел сейчас словно зверь. Но она не противилась мне, давала волю, не отстранялась. А я останавливаться уже не хотел.
Положив её на стол, задрав остатки порванной одежды, я делал то, что хотел — может быть, даже не я, а пещерный человек, который родился внутри и сейчас рвался наружу.
И это случилось быстро…
Она привстала, развернулась ко мне, посмотрела прямо в глаза, будто бы пыталась узнать, её ли муж сейчас сделал то, что заставило подкоситься даже массивный дубовый стол.
  
— Всё? — спросила она.
И, наверное, обиднее вопроса сложно было придумать.
— А теперь можно всё то же самое, но нежно. И чтобы не зверь рядом со мной был, а любимый муж, — сказала Анна и принялась целовать меня.
Скоро мы оказались в постели. Пещерный человек из меня вырвался и куда-то побежал, выискивая новую жертву. А я остался самим собой. Тем, кто любит свою женщину. Тем, кто в данный момент счастлив.