За Веру, Царя и Отечество! (СИ)

— Получается? — спрашивал я, когда пришёл в один из бывших складов турок.
Туда, где расположились ремонтные мастерские моей дивизии. Были бы здесь работники из Преображенского! В миг все исправили бы. Дома я собираю всех, у кого руки из правильных мест растут. Впрочем, рукастых можно найти и среди личного состава полков. В том числе из немцев.
— Так чего б не получилось, господин полковник. Знамо дело, не мудрено — ремешки нашить, да подпругу поправить. Дай срок, полковник, и к утру всё будет готово, — говорил Глеб Рукатый.
  
Глеб единственный, кто был привезён мною на войну из Преображенского, а нашли мне его так и вовсе в Серпухове. Недаром у мужика прозвище «Рукатый». Казалось, за что он ни возьмётся — всё может сделать.
Нет, к моему великому сожалению, хотя я возлагал на это надежды, Глеб не оказался гениальным изобретателем или даже умелым инженером. Его удел — какие-то мелкие дела. Скорее, талантлив он в быту, чем на поприще научного или производственного прогресса. Да разве и этого мало?
Вот и сейчас его навыки более чем пригождаются. Я и не знаю, кому бы другому мог поручить срочно сделать упряжь для шестерки лошадей.
— А с чего «тачанки»? Уж простите, господин полковник, но слово шибко необычное, — спрашивал Глеб.
Вот было у него такое… Не то, чтобы авторитетов не замечал, но если только дать небольшую слабину и начать обращаться к Глебу Рукатому как к своему, ровне, и не требовать, а просить, то он теряет границы и начинается панибратство.
Так что я предпочёл просто не отвечать. Тачанки и тачанки. Я так хочу! И не зазнался я. Время такое, что нельзя всем и каждому слабину давать. И без того, если кто чужой услышал бы, как со мной общается мужик, так я потерял бы лицо. А мне никак его терять нельзя.
Сейчас мы запрягали в каждую тачанку уже не по две пары мощных лошадей, делали шестёрки. Подпруга, иная упряжь не позволяла это делать. Вот и переделывали, где нашивали, где подгоняли. Как раз этим сейчас и занимается Глеб и его немногочисленная команда.
Нам небольшие, но злые пушки нужно будет везти с собой. И если бы не возможность проехать фургонами по крымской земле, и не задумывался бы о тачанках. А сейчас… Да почему бы и нет!
Я был весьма удивлён, что сам полуостров казался очень даже обжитым. И здешние дороги были такие, что и в Европе, наверное, на данный момент сложно увидеть. Чем дальше от Перекопа, а я и сам однажды прогулялся в разведку, тем больше начиналось различных дорог. Причём, это даже не направление, это — полноценные дороги, порой, посыпанные песком или утрамбованные землёй, а кое-где даже и со щебнем.
Вряд ли дорогами занимаются татары, но ведь на полуострове татар только большая половина, а немалое количество здесь проживает и представителей других народностей.
Так что использование тачанок, запряжённых шестью лошадьми, становилось возможным. И вот тогда мы можем быстро передвигаться и даже тратить чуть меньше времени на отдых для животных.
— Ну, други мои, — начинал я свой военный совет, — готовы ли вы взять стольный град ханства?
Задумчивое молчание стало мне ответом. Под вечер пришли сведения, что мой тесть всё-таки попробовал нахрапом войти в Бахчисарай, но с боями вышел оттуда. А теперь так получается, что мы лезем туда, чтобы тоже получить отлуп?
— Пойдём, Егор Иванович. С тобой весело, — сказал…
Вот подобные слова я ожидал от казацкого старшины Акулова. Но сказал их мне чаще всего бывший рассудительным полковник стременного полка Глебов.
— То, что Кучук-бей по зубам получил у Бахчисарая, нам на пользу, — разгладив бороду, начал говорить Акулов. — И слышали уже, что и ногайцы кровь пустили тамошним татарам. Так что ослабли все, кто на дороге к Бахчисараю стоит. А коли будем использовать ещё и те пищали, что бьют дальше, чем глаз видит, так побьём же супостата.
Вот и я считал, что у нас есть все шансы, особенно после того, как татары отбились от Кучук-бея в тяжёлом и кровопролитном конном сражении. У нас всё есть для того, чтобы взять Бахчисарай. И этой операцией я собирался закончить своё участие в крымском походе, по крайней мере, на два месяца.
Долг и семья… Я отдал первостепенное значение долгу. Но когда сделаю даже больше того, на что был расчёт, и помогу своей державе, то считаю необходимым решить и семейные вопросы. Тем более, что как оказалось, мои семейные вопросы — это ещё и государственные дела.
Необходимо отомстить за то, что украли сына. И я хочу верить в то, что он всё ещё жив и здоров. И, пусть, эта малютка ещё не понимает, кто такие родители, но я намерен приучать своего наследника к тому, что у него есть опора, учитель, пример для подражания. Мои дети не будут аманатами и жить, воспитываться в чужих семьях. Скорее этих семей вдруг не станет, чем случится подобное.
И всё-таки вовремя мы разослали многочисленные отряды союзных степняков, дали им волю пошалить вокруг. Они растекались, будто веером, и на восток, и на запад. И уже тот факт говорил о правильности данного решения, что, когда я шёл со своим отрядом, степь не горела.
Вряд ли оставшиеся татарские воины сильно стали бы жалеть траву, если уже понятно, что Перекоп наш и продвижение вглубь полуострова не заставит себя ждать. Сожгли бы все вокруг, лишь бы только задержать нас.
Но татар отогнали. Вот и получалось, что мой большой конный отряд в составе почти семи тысяч человек и десяти тачанок шёл себе спокойно вперёд, и мы даже не встречали никакого сопротивления. Лишь только пару раз натыкались на следы локальных сражений.
Впрочем, если брать многотысячные армии, то сражения эти были локальными. А так, по всему было видно, что в некоторых местах дрались силы не менее, чем по тысячи с каждой из сторон. Судя по всему, союзные нам кочевники одерживали победы. По крайней мере, я не заметил, чтобы по вполне добротной дороге назад к Перекопу отходил хоть какой побитый отряд, или улепётывали прочь отдельные союзные всадники.
Устали мы до смерти, ну или почти до нее. Дорога, ведущая к Бахчисараю, была хоть и вполне добротной, и даже ни одна из наших больших повозок с фальконетами не сломалась в пути, но передвигаться практически на постоянной основе, останавливаясь лишь только для того, чтобы отдохнули не люди, а лошади, — это для меня лично оказалось тяжёлым испытанием.
Конечно, я сильно подтянул свои навыки верховой езды, но уж точно назвать меня лихим наездником не получится. Впрочем, не в лихости дело. Нужно быть достаточно выносливым, терпеливым, чтобы меньше обращать внимания на тянущую боль между ног и на заднице. Ну или привыкнуть и не натирать в самых уязвимых местах.
Но на лице моём неизменно была улыбка. Не могу же я показывать, насколько мне сложно даются такие переходы.
— Разъезд прибыл, — ко мне быстро, галопом подскакал полковник Глебов.
Я ему кивнул. Глебов начал выкладывать сведения:
— Впереди семь тысяч конных татар. Оружные, но, судя по всему, молодняк.
Установилась пауза, когда я ждал каких-то подробностей. А вот Глебов ожидал принятия решения. А какие ещё могут быть решения, кроме как вступить в бой?
Если мы этого не сделаем, то у нас на хвосте и по флангам будет сопоставимое с нашим войско врага. Мы, может, и удалые молодцы, и оружие у нас имеется сказочное, вот только нужно ещё и понимать, что татары, даже если они молодые, то местность знать будут намного лучше, чем мы.
А ещё в нашем отряде не так и много лихих кавалеристов. Даже большая часть казаков, которые отправились вместе со мной в рейд, и те сидят неуверенно в сёдлах. Рассчитывать же только на то, что лишь Стременной полк сможет решить проблему с татарским войском, — это подставлять конных стрельцов.
  
— Увидели ли они разведчиков наших? — спросил я.
— Видать, ты мыслишь о том же, о чём и я, — усмехнулся в свои залихватские усы, спадающие чуть ли не к груди, по польской моде, Глебов.
— И что же, по-твоему, я измыслил? — стало мне любопытно.
— Так бить татар их же тактикой! Если они не видели наше воинство, то, словно рыбу ловить, наживку подсадим из пяти сотен конных, да место выберем, кабы исправное было, да и ударим из своих пущенок, — сказал Глебов, внимательно наблюдая за моей реакцией.