Лучший друг моего парня 2 (СИ)

— Ты ничего не знаешь обо мне и моей семье, — спустя недолгое молчание проговаривает Гейден.
Я делаю над собой усилие, больше физическое, чем моральное, и смотрю прямо в его серьёзное, без тени улыбки лицо. Чёрные глаза фиксируют мои, не давая разорвать зрительный контакт. Удерживают намеренно.
— Твоя мама чудесная женщина. Отец — ничего про него не знаю, ты прав. Но они оба живы и в добром здравии. Этого всегда достаточно.
Мирон сканирует в ответ моё лицо и чуть наклоняется, приближаясь.
— Ты сирота?
— Да, — произношу, помедлив.
  
Глава 8
 
Я настолько устала за день от потрясений, когда мне наконец надевают шейный корсет, в котором предстоит просуществовать несколько дней и вкалывают в ягодицу обезболивающее, совсем не возражаю желанию Мирона довести меня до дома.
Его молчаливое присутствие рядом не тяготит, наоборот добавляет внутренней силы и подпитывает спокойствием. Он сам проверяет справки, которые нам выдает врач, и фотографирует на свой мобильник. Я не возражаю, лишь пытаюсь зевнуть, с закрытым ртом.
Гейден помогает мне забраться в машину и устроится на переднем сиденье. Сам пристегивает ремень безопасности, предварительно откинув мои разметавшиеся по плечам волосы. Задевает грудь, совсем без сексуального подтекста. После нашего дружественного разговора в коридоре больницы, и моего признания Мирон нахмурил брови, и закрылся. С вопросами больше не лез, на мои отвечал сухо и скупо, а потом и во все замолчал.
В машине мы совсем не разговариваем. Меня тянет в сон. На улице сгущаются сумерки, с неба летит мелкий колючий снег, похожий на крупинки манки, он ударяется в лобовое стекло с характерным щурящим звуком. Убаюкивает. Веки держать открытыми становится все тяжелее, поэтому я очень, когда вижу, что мы подъезжаем к моему дому. Ему совсем чуть-чуть осталось быть таковым. Но сегодня я не собираюсь никуда уходить. Посплю в тишине и уюте еще ночь, а затем соберу свои немногочисленные вещи…и…не знаю. Что-нибудь придумаю. Решу. Не в первый раз.
Мирон тормозит около моего подъезда. Характерные щелчки говорят мне о том, что он отстегнул ремни безопасности и снял двери с блокировки.
Аккуратно повернув корпус в сторону парня, смотрю на его хмурый дьявольский профиль с тоской. Сейчас после того, как он провозился со мной весь день, Мирон не кажется мне конченным мудаком, каким он привык себя выставлять. Он умеет делать вполне обычные человеческие вещи. Например, проявлять заботу. И как бы он этого ни отрицал, не старался скрыть за маской безразличия, сегодня я видела в его глазах испуг. И нежность.
— Спасибо еще раз. Я тебе очень благодарна, — произношу, разлепляя пересохшие губы.
— Хватит уже, не Ангел, — мягко говорит Мирон, бросая на меня беглый, но цепкий взгляд. — Помочь выйти? Я могу проводить до двери.
Он тоже устал. Не хочу больше злоупотреблять его нормальным адекватными состоянием. Вдруг превышу лимит и опять вернется Мирон-демон. Их с братом природа специально создала такими разными, чтобы поддерживать баланс добра и зла?
Улыбаюсь своим мыслям и ловлю вопросительный взгляд Гейдена. Он приподнимает брови, касаясь двумя пальцами своих губ.
— Нет. Спасибо.
Мирон закатывает глаза, цокая языком. Открывает дверь и выпрыгивает наружу. Обегает машину спереди, поднимая плечи к ушам, ветер на улице только усилился, слышу его завывание и как остервенело бьется мокрый колючий снег в стекло.
— Давай выходи, — протягивает мне руку, помогая не упасть, выбираясь из высокого автомобиля.
— Мне кажется за сегодня ты сделал добрых дел, больше, чем делаешь за год, — не могу сдержать смешка, цепляясь за большую теплую ладонь парня.
— Не кажется, — Мирон тоже усмехается. — Иди. Не мерзни.
Однако ни он ни я не двигаемся с места. Так и стоим застыв друг напротив друга. Между нами, ветер и пропасть в несколько километров. Там столько всего. Ненависть, любовь, похоть, неоправданные ожидание, ошибки и множество третьих лиц. Целый взрывной коктейль. Опасно ступить, взлетишь на воздух.
 
Кожа покрывается мурашками. Развернувшись, уверенно шагаю в сторону своего подъезда, прижимая к груди сумку с ключами. Сердце бьется о ребра неистово. Между лопатками жалит чужой горячий взгляд, и он провожает меня до тех пор, пока не скрываюсь за дверью.
Поднимаюсь в квартиру, бросаю ключи на обувницу и со стоном снимаю ботинки. Голова пульсирует, шею не повернуть. Сил на душ уже не осталось. Лекарство, всаженное мне в задницу, не совсем любезной медсестрой, во всю действует, потому что мне кажется я засну сейчас прямо на коврике в прихожей, не успев добраться до своего дивана.
Не включая свет, прохожу на ощупь, и не раздеваясь опускаюсь на подушку.
Я почти проваливаюсь в сон, но меня будет настойчивая вибрация в заднем кармане джинс.
«Ты дома или свалилась в шахту лифта?» — светится на экране, под набором цифр.
Номер незнакомый. Сердце интуитивно подскакивает к горлу, застревая там, и не спешит встать на место.
Он сменил номер, но при этом не удалил мой?
Чувствую себя глупой влюбленной идиоткой, набирая ответ:
«Дома. Меня спасать сегодня больше не нужно».
Мирон больше ничего не пишет.
Выглянув в окно, успеваю заметить задние огни отъезжающего «порше». Удовлетворенная, как после нашего первого секса с Гейденом, наконец засыпаю.
Утром разрешаю себе поваляться. Голова чугунная, шея под воротником затекла и чешется, но самостоятельно его снять не решаюсь. Дискомфорт все еще ощущается, боль мышечная притуплена обезболивающем, но я все равно ощущаю ее, будто через барьер.
То и дело поглядываю в сторону телефона. Не знаю, чего жду. Пожелания доброго утра от самого неприветливого парня на свете? Или сообщения с вопросом о моем самочувствие?
Мысль о том, что наши отношения перешли какой-то рубеж не дает усидеть на месте. О том, что на коленях Мирона вчера елозила Вика я не забыла. Как и отлично помню, что ее не было с нами в больнице, где мы были лишь вдвоем.
Маленькая девочка во мне все еще верит в сказки и не перестает мечтать. Но я предлагаю ей повзрослеть и заткнуться, потому что спустя три минуты после моего пробуждения, мобильный издает звуки входящего вызова и на экране горит имя Эвелины Соколовой.
8.1
Первая трусливая мысль: проигнорировать мать Саши и отложить разговор на потом. Сразу понимаю — идея плохая. Если ей понадобится меня достать, она притащится откуда угодно и будет вопить уже у меня на пороге, а не в телефоне.
— Да, — отвечаю сухо, разглядывая идеально белый потолок над головой. Ни одного изъяна, даже скучно, не за что зацепиться взгляду.
— Ты! — визгливо вскрикивает Эвелина.
Поморщившись, отстраняю телефон подальше от уха.
— Я.
— Не смей передёргивать, девочка! Что с моим сыном? У него сломан нос!
— С вашим сыном всё в порядке. У него всего лишь сломан нос, — произношу устало, сажусь и подтягиваю к себе колени.
Комната перед глазами немного плывет. Шейный воротник давит, доставляя скорее дискомфорт, чем удобство. Просовываю под него пальцы с одной стороны и с наслаждением чешу кожу, закатывая глаза, пока Эвелина брызгает своим ядом и, я уверена, слюной. Воображение рисует всегда идеальную мать Соколова с всклокоченными волосами, в отельном халате, с приклеенными по всему лицу патчами. Она носится по номеру и орёт, чтобы я сейчас же ехала в больницу к Саше и была при нём до их приезда.
— Нет, — говорю твёрдо.
Ответом мне служит характерное молчание. Всего несколько секунд, а затем женщину на другом конце провода прорывает:
— В смысле – нет?! — кричит Эвелина, я слышу топот и стук двери. — Ты будешь делать всё, что я тебе говорю. Я тебе за это плачу немаленькие деньги. Я могла найти кого-то подешевле и не тратится так сильно, поэтому ты сделаешь всё. Если я скажу кормить Сашу с ложки, ты будешь это делать! Если я скажу жить с ним и спать в одной кровати, рожать детей, ты и это сделаешь. Ты подписала документы! Ты никуда от нас не денешься, дворовая девка!