Кровь богов и монстров (ЛП)

Кэдмон не удостаивает Теоса даже взглядом, хотя мой брат излучает агрессивную энергию. Он просто продолжает смотреть на меня, словно чего-то ожидая.
— Объясни, — наконец говорю я. — Больше никаких историй, Кэдмон. Больше никаких метафор или разговоров о книгах. Расскажи нам, какое пророчество ты хочешь довести до конца и что оно значит для Кайры.
В уголках его глаз появляются небольшие морщинки, а губы подергиваются, как будто его это забавляет. Я скрываю свое раздражение от выражения его лица. Я не вижу юмора в нашей ситуации и уже подавляю свое желание накинуться на женщину рядом с ним — женщину, которая поместила камень серы в шею Кайры, чтобы контролировать ее. Прежде чем закончится эта ночь, я намерен заставить ее достать его, и если она откажется… Что ж, Каликс — не единственный из Даркхейвенов, способный на убийство, и кровавый контракт Кайры с этой женщиной будет расторгнут, если женщина, известная как Офелия, умрет.
  
Я освобожу ее от оков, которые приковывают ее к Преступному миру, и убью любого, кто встанет у меня на пути.
Кэдмон откидывается назад, на подушки дивана, переводя взгляд с меня на Кайру и Теоса, а затем через наши плечи, без сомнения, на нашего последнего брата. Каликс, к моему удивлению, хранит молчание, слившись с тенью у стены. Он не издал ни звука с тех пор, как начался этот разговор, и я думаю, что он наблюдает за Кэдмоном и Офелией не только глазами. Из нас троих именно он видит больше, чем способен воспринять обычный взгляд. Надеюсь, он разглядит хоть что-то, что сможет нам пригодиться.
— Боги — это вовсе не Боги, — говорит Кэдмон, повторяя то, что ранее сказала Кайра. — Мы пришли сюда из другого мира, в котором мы не были самыми могущественными.
— Почему? — Теос огрызается. — Зачем вы пришли сюда?
Я продолжаю молчать, мне интересно услышать ответ.
— Была война, — тихо говорит Кэдмон. — Наше Королевство… оно рушилось. Другие существа, намного более могущественные, чем мы, которые могли контролировать больше, чем мы могли — не только погоду, но и саму структуру мира, прорвались сквозь океан, в котором наш народ построил наше общество. Наши города рухнули. Наши люди тонули, горели, умирали.
Чем больше он говорит, тем более отстраненным становится его взгляд, жизнь в его глазах угасает, как будто он заглядывает глубоко в свое прошлое и находит там только тьму и ужас. Я уже видел такой взгляд раньше — узнал его в самом себе, когда впервые посмотрел в зеркало после того, как Азаи убил мою мать. Я отсекаю эту мысль прежде, чем она успеет всплыть в памяти.
— Это все равно не объясняет, как вы оказались здесь, в этом мире, — тихо говорит Кайра.
— Я не могу сказать ни как, ни почему два мира оказались связаны, — отвечает он. — Но когда последние из нашего народа собрались в последнем городе — выжившие стекались со всех сторон, а наша магия вспыхивала ярче прежнего, напитанная страхом и надеждой тысяч — ткань нашего мира разорвалась, и между пространствами открылся разлом. В то время Трифон только стал королём. Его отец пал в боях с теми существами. Он повёл нас — тех, кто выжил — в этот разрыв. Он верил, что любое место будет лучше, чем то, где нас почти стерли с лица земли.
Тогда Трифон оказался прав. Потому что теперь они были здесь, в этом мире, и они больше не были истребляемым видом, а хищниками на вершине пищевой цепочки, правящими всеми остальными. Однако я держу свои мысли при себе, ожидая, когда Кэдмон закончит, даже когда моя кровь кипит от ярости. Боги пришли в этот мир и захватили его, солгали населению о своем величии, и ради чего? Ответ, я подозреваю, очевиден.
Зачем народу, преследуемому и доведенному до крайности существами более могущественными, чем они, приходить в новый мир и захватывать его? Потому что они боялись повторения прошлого, а что может быть лучше, чтобы уберечь себя от угнетения, чем самим стать угнетателями.
— Камень, который вы знаете как сера — из нее состояла первоначальная гора Бримстоун, — была расколота, и из нее мы вышли в это новое место, — продолжает Кэдмон. — Первые дни были… ужасны. Люди здесь были куда менее развиты и страшились нас. Их язык отличался от нашего, и общение между нашими народами было, в лучшем случае, мучительным. В целом, мы были сломлены. Мы боялись, что нас догонят, что преследователи найдут нас и здесь. А когда этого не случилось — мы были слишком напуганы, чтобы надеяться. Гора из серы не поддавалась разрушению, и по какой-то причине — я не знаю точно, возможно, из-за самого разрыва, что открылся в её недрах, — наша магия отверглась камнем, и он стал опасен для нас.
— С течением времени, когда мы начали привыкать к этому миру, мы поняли, что в этой земле нет магии. В ней была жизнь, но люди, что населяли её, даже не представляли, как можно управлять стихиями или чем-то подобным. Первые, кто столкнулись с нами, нарекли нас Богами. И спустя какое-то время мы не нашли причин доказывать им обратное.
— Что изменилось? — Я спрашиваю. — Если… Боги, — я колеблюсь на слове, но поскольку у меня нет для них другого названия, я просто останавливаюсь на том, что знаю, — приспособились к этому миру, что изменилось? Что значит — зашли слишком далеко?
Кэдмон закрывает глаза и качает головой, словно избавляясь от воспоминаний, которыми он поделился с нами. Когда они снова открываются и останавливаются на мне, они затуманены. Я подавляю растущее во мне сочувствие. Лжецы и обманщики не заслуживают моего сочувствия. Внезапное напоминание о том, что я тоже являюсь и тем, и другим, пронзает меня насквозь, но я игнорирую это.
— Нашему народу никогда не суждено было быть бессмертными, — признает он. — Да, мы долгожители. Нам сотни лет, но мы не неуязвимы. И именно поэтому… именно потому, что мы стали Богами для народа Анатоля, Трифон боялся, что случится, если они узнают, что мы можем умиреть естественной смертью. Поэтому он… — Кэдмон с трудом сглатывает и опускает взгляд на стол перед собой. — Есть способ для нас — для тех, кто пришёл из другого мира — продлить жизнь. Остаться молодыми.
Меня окатывает ледяная волна. Ощутимая и знакомая. Страх. К моему крайнему удивлению, Кайра наклоняется вперед, как будто не чувствует этого. — Как? — спрашивает она. — Что они делают, чтобы продлить свою жизнь?
Голос Кэдмона понижается, и комната наполняется таким сильным напряжением, что оно обвивает мое горло уродливыми щупальцами, выдавливая воздух из легких. Я жду, мой пристальный взгляд впивается в существо передо мной — человека, которому я когда-то доверял больше, чем любому другому Богу. Нет, ложному Богу.
— Магия, — отвечает Кэдмон так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать его отчетливо, несмотря на комок воздуха в горле. — Божественностью, какой вы все ее знаете.
— Это мне ни о чем не говорит, — огрызается Кайра, ее голос почти хрипит от разочарования.
Лицо Кэдмона напрягается, его брови сходятся вместе, а губы изгибаются, образуя морщинки в обоих уголках. Он открывает рот, а затем снова закрывает его, стискивая челюсти. Я внимательно наблюдаю за ним, сбитый с толку тем, что вижу. Как будто какой-то обет молчания удерживает его от раскрытия слишком многого, независимо от того, как сильно он хочет говорить.
С долгим выдохом Кэдмон разжимает челюсть, а затем поднимает взгляд — сначала на нее, а затем на меня, где он задерживает его. Его неподвижность неестественна. Настораживает. — Трифон отказывается терять еще кого-либо из своего народа. Решения, которые он принял, чтобы защитить Высших Богов и Совет Богов, аморальны. Они жестоки и они… неправильны.
  
Когда Кэдмон закрывает глаза после этого заявления, он выглядит на годы — десятилетия — старше, чем когда-либо раньше. Он снова открывает их и переводит взгляд на Кайру. — Священное табу было нарушено нами — Богами, какими вы нас знаете, — и давно прошло время, чтобы это прекратить. Во-первых, это никогда не должно было начинаться. — Тени пляшут под глазами Бога Пророчеств. Они шепчут об ужасах, смерти и резне. Тем не менее, он не говорит нам, что именно они делают или какое табу они нарушили.