Кровь богов и монстров (ЛП)

Поднимая руку, я прикусываю ноготь большого пальца и обдумываю последствия того, что это могло означать. Сначала учеников отводили к декану Академии Ривьера — самому могущественному Богу в округе. Затем, когда прибыл Совет Богов, Малахию отвели к Царю Богов.
— Видели ли кого-нибудь из них после перевода? — Я спрашиваю.
Руэн качает головой. — После того, как они посетили Богов, их немедленно переводили, — говорит Руэн, его руки крепче сжимают мои бока, заставляя меня осознать, что он все еще не отпустил меня. — Им даже не разрешали собрать свои вещи.
  
Я переминаюсь с ноги на ногу, юбки проклятого платья, которое Теос оставил вместо моих брюк, неудобно шуршат вокруг моих ног. После стольких лет ношения более узких штанов, ощущение ничего, кроме воздуха, на ногах заставляет меня чувствовать себя незащищенной, и Руэн не помогает.
Сосредоточься, приказываю я себе.
— Как ты это узнал?
Один из больших пальцев Руэна начинает поглаживать мой бок, пока он говорит, и мне требуется значительное усилие, чтобы сосредоточиться, поскольку каждое нервное окончание в моем теле, кажется, стремиться к этой точке.
— Твой маленький друг Терра, — отвечает Руэн.
Я моргаю. — Мой друг Терра? — Кто бы это мог быть — Найл?
Губы Руэна подергиваются, и если бы я не знала его лучше, то могла бы поклясться, что ему смешно. — Да. — Он кивает. — Похоже, твой смертный друг гораздо более пригоден для шпионской работы, чем я первоначально ожидал. Он очень неприметный.
Осознание обрушивается на меня с такой яростью, что я чуть не бью себя по лицу за то, что забыла один из самых важных уроков Преступного Мира.
В этом мире тысячи невидимых людей, Кайра. Слова Офелии эхом отдаются в глубине моего сознания. Горничные. Дворецкие. Повара. Владельцы баров. Все они люди. Ты никогда не застанешь Бога за черной работой, но о чем они часто забывают, так это о том, что те слуги, которыми они любят командовать, всегда рядом, каждое мгновение их долгой жизни. Они видят, даже если не говорят, а те, кто видит вещи, знают больше, чем когда-либо могли бы вообразить себе Боги.
Я могла бы проклинать себя за то, что была такой близорукой, но даже когда я думаю об этом, беспокойство закрадывается в мой разум. Я поднимаю подозрительный взгляд на лицо Руэна.
— Ты ведь не угрожал ему, чтобы заставить что-нибудь сделать, не так ли?
Лицо Руэна становится ближе, когда он наклоняется. — Я знаю, что ты заботишься о Терре, — говорит он, обдавая теплом дыхания мои щеки. — Я не угрожал мальчику.
— Он… — Я начинаю возражать с тем, что Руэн называет Найла — мальчиком, хотя точно знаю, что он, по крайней мере, моего возраста, если чуть не старше.
— Ты разделила со мной свое тело, но все еще не веришь, что я не причиню вреда смертному? — Спрашивает Руэн.
Я закрываю рот. Все веселье моментально умирает. — Итак, мы говорим об этом, — говорю я, чувствуя, будто эти слова царапают глотку, проходя через осколки стекла.
Он наклоняет голову набок, не сводя с меня пристального взгляда. — У нас не было времени обсудить это. — Когда я ничего не говорю, Руэн отпускает мои бедра и выпрямляется. — Тебе нечего сказать?
— Ты не задал вопроса, — напоминаю я ему, делая шаг назад.
— Надеюсь, ты не собираешься сказать мне то же самое, что сказала Теосу, — что это ничего не значило.
Я вздрагиваю. — Он тебе сказал?
Руэн приподнимает тонко очерченную бровь. — У нас с братьями редко бывают секреты друг от друга, и уж точно не тогда, когда мы все спали с одной женщиной.
Инстинкт заставляет меня скрестить руки на груди, как будто это каким-то образом защитит меня от этого разговора. — Я не хотела причинять ему боль, — признаюсь я.
— Очевидно. — Тон Руэна предполагает нечто большее, чем легкий сарказм.
Я хмурюсь. — Мы не дети, Руэн. — Мой голос звучит твердо, несмотря на дискомфорт. — Секс есть секс. Я думаю, ты согласишься со мной, что прямо сейчас нам нужно сосредоточиться на более важных вещах, чем на этих проклятых отношениях.
— Просто скажи мне кое-что, — говорит Руэн, поднимая руку к ближайшей статуе и проводя подушечкой пальца по её руке. Убрав палец, он оказывается весь покрытый пылью. — Ты задумывалась о последствиях того, что переспишь с нами тремя?
Задумывалась? Я проклинаю себя, за то, что легла с каждым из них в постель, и я это знаю. Сейчас я просто оттягиваю неизбежное так долго, как только могу.
Опуская руки, я отворачиваюсь. — Это смешно…
— Трусиха.
Мои ноги замирают при одном этом слове. Я поворачиваюсь к нему лицом… медленно. — Прости?
— Ты слышала меня. — Руэн трет друг о друга подушечку большого и покрытого пылью пальца. — Я назвал тебя трусихой, и это то, кем ты являешься.
— Ты, блядь, понятия не имеешь, кто я такая. — В моем голосе появляется лед, покрывающий каждое слово.
— А кто-нибудь знает? — он отвечает.
— Что ты на самом деле хочешь спросить, Руэн? — Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Возьми и скажи это.
Во взгляде Руэна вспыхивает опасный огонек, который напоминает мне о Каликсе. — Ты пришла ко мне, Кайра, — заявляет он. — Ты потребовала, чтобы я раскрыл свою душу и раскрыл все свои грязные маленькие секретики, или ты забыла?
Горячая плоть на плоти. Открытые рты. Языки. Губы. Зубы. Стоны, доносящиеся из темной спальни, освещенной окном и пахнущей пергаментом и чернилами.
Нет, я ни черта не забыла.
— Скажи. Это. — Я выдавливаю слова, злясь на то, что чувствую себя такой чертовски уязвимой.
Руэн подходит ближе. Я отказываюсь двигаться, и когда он делает второй, а затем третий шаг, не останавливаясь, пока наши груди почти не соприкасаются, мои легкие сжимаются, вдыхая его запах, как будто я нуждаюсь в дополнительном напоминании о том, каково быть так близко к нему. Мне не нужно напоминание — это уже запечатлелось в моей памяти.
— Ты не хуже меня знаешь, что любая силы требует жертв. — Пока он говорит, мой взгляд прикован к его горлу. — Мы вчетвером заключили сделку с Богом, который может предать нас так же легко, как и спасти. — Кэдмон.
Мои ресницы взлетают вверх. — И? — Я подталкиваю ему.
— Неужели ты настолько слепа, что не видишь, что Теос тянется к тебе, потому что думает, что нашел женщину, которой насрать, кто он такой?
— Это не так.
— Значит, ты настолько бессердечна, что отвергнешь его — отвергнешь всех нас, потому что не хочешь иметь дело с идеей отношений. — Когда Руэн говорит, он использует тот же тон, который был у меня раньше, когда он произносил последнее слово.
Я опускаю руки по бокам, облизываю губы кончиком языка и делаю вдох, прежде чем медленно выпустить его еще раз.
— Сколько Смертных Богов умерло на твоих глазах в Академии? — Я спрашиваю.
Голова Руэна запрокидывается. — Причем здесь…
— Отвечай на вопрос.
Его губы приоткрываются, и через мгновение он отвечает. — Десятки, как минимум.
— И о скольких из них вы так или иначе заботились?
Последовавшее молчание — достаточный ответ. Я киваю. — Вот почему я избегаю этого, — честно говорю я ему. — Вы правы — мы попали в ловушку этой сделки, за неимением лучшего слова — с Кэдмоном. Он может решить, что мы не то, что ему нужно, чтобы воплотить в жизнь будущее, о котором он мечтает. Он может предать нас Совету Богов. Он может убить нас всех.
— Кайра…
Я поднимаю руку, останавливая его. — Vincere aut mori.
Его глаза темнеют от замешательства. — Что…
— На древнем языке это означает «победа или смерть», — отвечаю я на его незаконченный вопрос. — Мы ничего не выиграли, и смерть витает над каждым из нас. То, что я хочу защитить себя, Руэн, не делает меня трусихой.
  
— Да, делает. — Его аргумент быстр. — Неопределённость жизни — это повод брать от неё всё, что она даёт, обеими руками, а не бежать прочь, боясь быть раненой.