Кровь богов и монстров (ЛП)

— Ладно, рассказывай, — требует Ральф. — Почему твоя мама говорит, что вы должны уехать?
Я пожимаю плечами. — Я не знаю. Просто так. Мы никогда надолго не задерживались на одном месте.
— Хммм. — Ральф хмыкает где-то в глубине горла и скрещивает руки на груди. Я пинаю веточку, упершуюся в носок моего ботинка. — Это подозрительно, тебе не кажется? — спрашивает он.
  
— Я не знаю. Я никогда по-настоящему не задумывался об этом. — Это ложь. Конечно, я задавался вопросом, почему нам с мамой приходится так часто путешествовать. Я спрашивал, и ее ответ всегда был расплывчатым, но я думаю, что знаю правду. Это из-за меня, из-за того, что я могу сделать. Более того, у меня есть смутное понимание, что мы убегаем от чего-то или от кого-то. Однако, кто бы это ни был, это пугает ее, и, несмотря на мои предыдущие просьбы остаться, я знаю, что не хочу, чтобы моя мама боялась. Если это означает переезд, то пусть будет так.
— Послушай, Ральф, мне очень жаль, — говорю я, тяжело дыша. — Но я обещаю, что когда я стану старше и смогу сам принимать решения, я вернусь, чтобы повидаться с тобой.
Ральф смотрит на меня, а затем опускает руки. Его глаза становятся стеклянными, как я и ожидал. Он шмыгает носом. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — признается он.
Я тоже не хочу уходить. Я обнимаю своего друга, крепко прижимая его к себе. Внезапно у меня появляется мысль, что мы могли бы вырасти вместе. Мы могли бы продолжать возвращаться в наш тайный клуб, и когда у нас будут такие мускулы, как у отца Ральфа, мы могли бы построить такой же побольше — может быть, даже настоящий дом.
Эта надежда расцветает в моей груди и разрастается все больше и больше, пока не поглощает весь мой разум. Вокруг нас ветер хлещет по стволу массивного дерева. Мы с Ральфом отстраняемся, когда потолок дупла в дереве расширяется, поднимаясь вверх. Мои глаза расширяются. Ветер кружится все быстрее и быстрее, клубится туман и стелется по полу, сметая пыль и мусор. Когда ветер стихает, клуб преображается. Это стало настоящим местом, не больше, чем лачуга моей мамы, но достаточно широкое, с резьбой по дереву внутри и даже окном.
— Эй, что за черт…
Мое сердце бьется быстрее, когда я осознаю, что натворил. Как только эта мысль приходит мне в голову, иллюзия исчезает, и Ральф смотрит на меня большими, почти совиными глазами. — Что это было? — спрашивает он.
Я подавляю вздрагивание и вместо этого издаю смех, который звучит слишком резко даже для моих собственных ушей. — Что было, что?
Ральф прищуривается. — Наше убежище, оно только что стало…
Я пристально смотрю на него. — Я ничего не видел, — вру я, прерывая его. — С тобой все в порядке? — Меня гложет чувство вины, но я все равно произношу эти слова.
Ральф делает паузу, а затем качает головой. — Я не знаю, э-э, думаю, неважно.
Облегчение охватывает меня, и я протягиваю ему руку, чтобы он выбирался наружу вместе со мной. — Я не могу оставаться здесь надолго, — говорю я. — Мама хочет позавтракать и собрать вещи.
Ральф позволяет мне сначала помочь ему, и мы проводим некоторое время за разговорами, вспоминая последние несколько месяцев дружбы, пока возвращаемся в трущобы Йетте. Только дойдя до конца нашей улицы, я понимаю, что что-то очень не так.
Все люди, которым я махал по дорогу туда, исчезли. Двери закрыты. Ставни на окнах заперты. Не слышно ни звука. Ральф, кажется, не замечает внезапной тишины, но она предупреждающе скользит по моему затылку, заставляя меня остановиться.
— Руэн? — Голос Ральфа звучит отстраненно, когда я смотрю вниз по улице на маленькую лачугу среди других. Нашу с мамой.
Возле нее стоит карета. Большая.
Я начинаю бежать, не обращая внимания на удивленный возглас моего друга позади меня. Мои ноги летят по песчаной и грунтовой дороге все быстрее и быстрее, пока я не слышу звук плача. Моя мама плачет. Раскаленный добела гнев, какого я никогда раньше не испытывал, придает мне энергии и мощи, которые мне нужны, чтобы ворваться через парадную дверь нашего временного жилища и найти ее на коленях перед камином, а перед ней стоит высокий мускулистый мужчина с обнаженным мечом.
— Отойди от моей мамы! — Кричу я и бросаюсь на мужчину, прежде чем до меня доходит, что происходит.
В ту секунду, когда мое маленькое тельце врезается в его ноги, не то чтобы это приносит много пользы — он сложен как скала, как гора, не желающая рушиться, сила, которую он излучает, проникает в мои легкие. Я падаю, моя спина ударяется о грязный пол, из меня вырывается все дыхание. Чернота заползает в мое поле зрения по краям, но я все еще вижу, как мужчина поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Эти золотистые глаза оценивают мое лицо, а затем с кивком поворачиваются к моей матери.
— Хорошо, вот и он, — говорит мужчина. Две фигуры, которых я не заметил, стоящие в глубине комнаты, выходят вперед.
— Нет! — Мама кричит и тянется ко мне. — Только не он. Ты не можешь забрать его! Он мой! Он мой ребенок!
— И мой, Габриэла, — заявляет мужчина. — Ты знала это и поэтому спрятала его. Сокрытие Смертного Бога — преступление, караемое смертью.
Кто-то хватает меня за руки и заставляет встать. Мужчина поднимает свой меч, и взгляд моей мамы устремляется в мою сторону. Она открывает рот, и я знаю, что она собирается сказать «отвернись, детка», но я не могу. Я прикован к ее лицу, с ужасом и беспомощностью наблюдая, как мужчина «монстр» опускает свой меч и отсекает ее голову прямо от тела.
Кровь брызжет, а затем хлещет из ее тела, когда оба безжизненно падают на пол. Брызги хлестали так далеко, что я чувствую влагу на своих щеках. Руки, держащие меня, кажутся невесомыми. Мое тело открывается от пола, но я не чувствую ничего, кроме покалывающего чувства пустоты.
Пустота. Я пуст изнутри.
Только когда мужчина снова начинает говорить, вытирая свой меч о ткань, которую ему протягивает один из других мужчин в комнате, ко мне возвращаются какие-то эмоции. — Сожги тело. Она не заслуживает похорон за то, что скрывала от меня моего сына, — говорит мужчина, прежде чем повернуться ко мне.
Меня охватывает замешательство. Его лицо суровое и угловатое, заросшее густой бородой. Мужчина слегка наклоняется, чтобы посмотреть на меня, глаза блуждают с явным намерением. — Ты хорошо сложен, — комментирует он. — Хотя и немного недоедаешь.
Я смотрю на него, не мигая. Затем мой взгляд падает на маленькую рукоять оружия у него на боку. Рукоять из серебра и черной кожи. Кинжал. Если я только смогу заполучить это в свои руки, я смогу перерезать ему горло. Я могу заставить его заплатить за то, что он только что сделал. Я могу отомстить за свою мать.
— Ты знаешь, кто я? — продолжает спрашивать мужчина, хотя я еще ничего не сказал. — Меня зовут Азаи, я Бог Силы, а ты, мальчик, мой сын.
Нет. Я качаю головой. Я никак не могу быть сыном этого человека. Я им не являюсь. Я никогда не буду его сыном. Я ее сын — моей матери. Я сын Габриэлы.
Древесина под моими ногами пропитана кровью. Мужчина — Азаи — поднимает голову и дергает подбородком в сторону мужчины, держащего меня за плечи. — Отпусти его и иди подготовь экипаж. — Приказ выполняется молча, и все, что я слышу, это как чьи-то тяжелые шаги, покидают комнату.
Мой взгляд перемещается с рукояти его кинжала на мамин фартук. Не знаю, почему я сосредотачиваюсь на нем. Возможно, это потому, что я не могу заставить себя взглянуть на ужас ее обезглавленной шеи — торчащую раздробленную кость или невидящие глаза головы, которая откатилась к деревянной раме нашего очага.
  
Как бы то ни было, мой взгляд прикован к грязному, уже не белому цвету ее фартука. В зеленых и коричневых пятнах. Овощной суп. Она приготовила овощной суп на завтрак. Я должен пойти и съесть его. Даже если мне он не нравится, она всегда выглядит счастливее, когда я ем.