Кровь богов и монстров (ЛП)

То же самое нельзя сказать о Даркхейвенах. Наблюдать за их тренировками, видеть, как они сражаются в битвах — это дало мне истинное понимание того, что значит быть на свету. Не бояться демонстрировать свои истинные способности. Знание того, что Руэн Даркхейвен обладает особенно опасным набором способностей, которые связаны с разумом, не умаляет устрашающего значения его физической формы. Он такой сильный воин из плоти и крови, в то же время могущественный воин разума.
  
Руэн поднимает руку ко мне, его пальцы скользят по пряди моих волос и захватывают бледные, словно паутина, нити. — Я не знаю, кто ты, — шепчет он. — И я не знаю, кем хочу, чтобы ты была.
Правда этих слов звенит между нами, как колокол Академии. Я опускаю взгляд на марлевые повязки на его предплечьях. Протягивая руку, я провожу единственным пальцем вниз по боку одной руки.
— Ты можешь сказать мне, почему ты порезал себя? — Я спрашиваю тихо, почти шепотом.
Руэн отпускает мои волосы. Это потеря — как лезвие, разрезающее грудь, но я не позволяю этой невидимой боли остановить себя и продолжаю давить.
— Не надо, — предупреждаю я, хватая его за руку, когда он делает шаг назад. — Если ты никому больше не хочешь говорить, тогда скажи мне.
— Почему я должен? — Вопрос звучит резкой насмешкой. — Ты никто.
Наклонив голову, я отвечаю. — Потому что ты знаешь, что это ложь. Я не никто, Руэн. Я никогда этим не была. Даже когда ты думал, что я всего лишь Терра. Я всегда была той, кто тебя интриговал, и если кто-то и может понять желание причинить себе боль, так это женщина, которая выжила в Пограничных Землях, а затем в Преступном Мире.
Он усмехается, но не отстраняется от моего прикосновения, и этот факт красноречивее любого оскорбления, которое он мог бы бросить в мой адрес. Он раненое животное, гордость — единственное, что удерживает его язык, а я знаю раненых животных. Я была этим раненым животным много лет.
— Что ты можешь о чем-либо знать? — Руэн огрызается в ответ. — У тебя была свобода, которой мы так желаем. Ты выросла за пределами этих стен, вдали от любопытных глаз Богов. Какую правду ты могла бы рассказать мне, чтобы что-то изменить?
Я выгибаю бровь. — Ты хочешь правды? — Я отпускаю его руку и отхожу. Затем, как будто мне нужно быть подальше от него, чтобы не врезать по его глупому, идеально выточенному лицу, я шагаю к окну на другой стороне комнаты. Мое дыхание становится резким и неровным, пока я обдумываю, что сказать.
Проходят мгновения, прежде чем я чувствую себя достаточно спокойной, чтобы снова встретиться с ним лицом к лицу, не выпуская наружу буйство ярости, которая живет внутри меня — она всегда здесь, вездесуща, только и ждет освобождения. Однако освобождение от ее ограничений привело бы к хаосу, настолько катастрофическому, что я почти жалею, что сера Офелии все еще не находится во мне. Может быть, тогда это было бы не так опасно. Может быть, тогда я не была бы такой опасной.
— Хорошо, я скажу тебе правду, — говорю я. Я поворачиваюсь к нему лицом. Его глаза встречаются с моими, полные ярости и намека на страх. Конечно, он боится — даже если он могуществен, даже если он наполовину Бог, он все равно смертный. Он тоже может умереть.
Эти раны на его руках не просто причиняют ему боль, они раскрывают гораздо больше того, что лежит под поверхностью, чем когда-либо могли бы выразить любые слова.
Я делаю шаг вперед, и еще, и еще, пока мы двое не оказываемся так близко, что тепло его дыхания касается моего лица. Вот тогда я провожу кончиками пальцев по его животу. Бугры его пресса твердые, как камень. От моего прикосновения его мышцы сокращаются, а губы приоткрываются. Я подавляю ухмылку. Приятно сознавать, что я влияю на него так же, как он часто влияет на меня.
— Ты мог бы избежать всех этих шрамов, — говорю я, стараясь больше не касаться его предплечий. — Но ты не избегаешь. Ты сам их себе наносишь. Ты хочешь, чтобы шрамы остались, потому что они — доказательство. — Мои пальцы продолжают скользить ниже, вдоль четких линий тугих, напряжённых мышц. Его кожа напрягается. Он стиснул зубы, а взгляд его опустился, следя за движением моей руки. — Ты причиняешь себе боль… — мой голос становится хриплым и тяжелеет, а остальные слова остаются похороненными в моей голове ещё на несколько долгих секунд.
Я заставляю себя справиться с той болью, которую приносит мне это новое знание. Руэн Даркхейвен причиняет себе вред. Не все его шрамы были оставлены другими, и, хотя он не сказал этого прямо, я знаю — это правда. Он сам этого хотел, и я поняла это.
Трахни меня, я не хочу беспокоиться об этом. Я ненавижу то, что представляют собой Даркхейвены. Власть. Престиж. Доминирование. Даже если бы я не знала этого раньше… даже если бы я еще не видела доказательств этого, это осознание — больше, чем что-либо другое — говорит мне, что они в такой же ловушке, как и я.
Я закрываю глаза, не желая смотреть на него, когда последняя правда слетает с моих губ. — Ты оставляешь шрамы на своем теле, потому что чувствуешь, что должен быть наказан за то, что живешь. — Но он не живой, а выживание — это не грех. — Всё, что ты совершил, все тёмные поступки, вся боль, которую ты терпишь — всё это проистекает из твоего эгоистичного желания что-то искупить.
Сквозь оскаленные зубы он говорит: — И что же, черт возьми, по-твоему, я должен искупать?
Это достаточно просто, хотя я уверена, что на самом деле он не хочет знать ответ. Возможно, если дать ему это, это покажет ему, что нужно быть осторожным с тем, о чем он просит, остановиться и обдумать свои слова, прежде чем выплевывать их.
— Смерть твоей матери, — говорю я. — Твоя потеря контроля. Бессилие, от которого страдаешь ты и твои братья. — Они могут быть Смертными Богами, но они в такой же степени зависят от милости Совета Богов, как и люди. Они просто немного более полезны — как любимые домашние животные, а не как крысы, которые шныряют по стенам домов, где их никто не ждёт.
Его рука вскидывается и хватает меня за запястье, останавливая любое дальнейшее движение, как раз в тот момент, когда мои пальцы касаются кожи над шнурками его брюк с низкой посадкой. Есть линии, которые вырезают восхитительную букву v, конец которой исчезает под тканью. Мои губы подергиваются. Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.
— Я Руэн Даркхейвен. Сын Азаи, Бога Силы и Мужественности. — Эти слова выплевываются мне в лицо. Зная то, что я знаю о его чувствах к своему Божественному родителю, я никогда не ожидала, что он будет использовать имя своего отца при описании себя. Я подозреваю, что это тоже еще одно наказание.
— Да, — соглашаюсь я, не пытаясь высвободить свое запястье из его хватки, — и из-за всего этого… Мне жаль тебя.
Его губы приоткрываются, брови хмурятся в глубокую складку v. Черты лица искажаются от крайнего шока. — Тебе жаль меня? — Он повторяет это слово, как будто не может поверить, что я это произнесла.
Свободной рукой я поднимаю руку и касаюсь завитка темных волос, свисающего над его ухом. Я заправляю их обратно, и, что удивительно, он не отстраняется от прикосновения моих пальцев к его коже. — Ты одинок во многих отношениях, — Не то чтобы мне было это чуждо. С тех пор, как я узнала, кто я есть, и лишилась всякой защиты, я тоже была одна. — Ты можешь быть сильным, но ты, твои братья и все остальные Смертные Боги в этом месте — все они находятся под контролем тех, кто вас породил.
Нас, напоминаю я себе.
Руэн молчит еще мгновение. Когда он заговаривает в следующий раз, это звучит с хриплым придыханием. — Я не бессилен. — О, как ему хочется отрицать правду в моих словах. Я не могу винить его. Если бы меня не заставляли видеть правду, я бы тоже не хотела этого признавать.
  
Я улыбаюсь и наклоняюсь вперед. Он отпускает мое запястье, когда я поворачиваюсь щекой, прижимаясь грудью к его груди, позволяя ему почувствовать выпуклость моей груди к его груди. Я приподнимаюсь на цыпочки и поднимаю подбородок. Мои губы касаются линии его подбородка, а затем движутся вверх, останавливаясь на ухе.