Кровь богов и монстров (ЛП)

— Они решили провести церемонию во время празднования Весеннего Равноденствия.
Мои мышцы напрягаются от этой новости. Кайра смотрит на меня через плечо, чувствуя эту перемену. — Понятно, — бормочу я, прижимаясь к ее телу.
Она приподнимает бровь. — Это проблема? — спрашивает она.
Я качаю головой. — Вообще-то, это не проблема, — говорю я. — Я просто удивлен, что они будут ждать так долго.
  
Кайра хмурится. — Они не могут сделать это раньше?
Я киваю. — Могут. Церемонию можно проводить когда угодно — они часто это делают, хотя обычно с более молодыми Смертными Богами, которых матери просто бросили на ступенях Академий.
— Зачем матерям оставлять своих детей на ступеньках Академии?
Со вздохом я сажусь и отстраняюсь от ее тепла. Кайра поднимается с моих колен, и хотя мне хочется ударить себя за такую реакцию, мое тело оплакивает ее потерю. Я не отрываю взгляда от ее лица, когда она встает и поворачивается ко мне лицом. Ее серебристые волосы ниспадают длинными волнами на одну сторону груди.
Раскаты грома эхом отдаются вдалеке — кажется, что они отдаляются, несмотря на то, что дождь все еще барабанит по стеклу.
— Многие смертные женщины оставляют детей, которые, по их мнению, от Богов, на ступенях Академии, если не хотят быть признанными их матерями. Боги не женятся на смертных. Любая связь Бога со смертной — чисто физическая, редко когда — что-то большее. Многие женщины становятся озлобленными, разочарованными и не хотят оставлять у себя этих детей. — По крайней мере, так мне всегда говорили. Ложь Богов заставляет меня задуматься, было ли все, что они когда-либо говорили, правдой, но потом я думаю о Теосе и понимаю, что иногда правда хуже лжи.
Кайра на мгновение замолкает, а затем отодвигается в сторону, и матрас прогибается под ее небольшим весом, когда она садится рядом со мной. — Твоя мать этого не делала.
Это не вопрос, но я все равно отвечаю. — Нет, — соглашаюсь я. — Она этого не делала.
— А Каликса? — Вспышки молний удалились, но даже в полумраке спальни я все еще вижу ее лицо и ее глаза, когда они поднимаются, чтобы встретиться с моими.
— Нет. — Оливия была одержима идеей стать женой Азаи. Хотя она никогда не заботилась обо мне, даже сейчас я все еще испытываю укол жалости и скорби о ней и ее конце.
— А как насчет мамы Теоса?
Я сжимаю губы и снова сосредотачиваюсь на лице Кайры. — Почему ты хочешь это знать? — Спрашиваю я.
Она пожимает плечами. — Что ж, это первый раз, когда я действительно могу поговорить о том, что значит быть Смертным Богом, и спросить о происхождении у кого-то, у кого действительно могут быть какие-то ответы — или кто готов дать их мне, — говорит она.
— Твой отец никогда… — Я позволяю вопросу затихнуть, когда она отвечает прежде, чем я заканчиваю говорить.
— Нет, конечно, нет. — Она фыркает, как будто сама идея ее забавляет. Она отводит глаза от моих и смотрит вниз, теребя подол одолженной туники. Я заставляю себя не пялиться после первого взгляда. — Я думаю, он все еще любил ее — мою маму, кем бы она ни была, — но ему не нравилось говорить о ней со мной. Поэтому я не знаю, что она сделала. Осталась ли на какое-то время, когда я ещё не могла помнить, или ушла сразу. Ещё есть одна разница: у тебя Бог — отец, а у меня — мать.
— Я знаю, что есть места, где держат молодых Смертных Богов до того, как их силы проявятся, — продолжает она. — Я много слышала об этом после того, как присоединилась к Преступному миру, хотя никогда их не видела. Детей, которых оставляют у Академий, туда и отправляют?
— Да. — Холодные, сырые, темные места, которыми являются эти учреждения. Отвратительные и вонючие. Моя верхняя губа инстинктивно дергается, обнажая зубы, когда я вспоминаю конуру, в которой Дариус, Каликс и я нашли Теоса. — Это неподходящее место для детей — смертных или Смертных Богов.
Кайра поднимает голову. — Ты ведь не был ни в одном из этих мест, не так ли? Я думала, Азаи нашел тебя и твою мать?
Шок пронзает меня глубже любого лезвия, и мои руки сжимаются в кулаки на краю матраса в попытке не оторвать ее от кровати и не потребовать, чтобы она рассказала мне, откуда у нее эта информация. Я медленно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на нее. — И откуда ты это знаешь? — Мои слова холоднее льда, когда они срываются с моего рта.
Кайра смотрит на меня в ответ, в ее глазах нет ни капли страха, когда она отвечает. — Боги говорили об этом, — признается она. — Твой отец входит в Совет, и было упомянуто, что он был вынужден разыскать тебя и твою мать и… — Она делает паузу, ее брови хмурятся, когда она прикусывает нижнюю губу.
Мой взгляд устремляется к маленькой впадинке там — ее белые зубы сверкают, погружаясь в лепестково-розовый цвет ее рта. Я хочу видеть, как эти губы обхватывают мои… черт! Нет. Мое внимание возвращается к ее глазам и нахмуренным бровям.
— И.Что? — Требую я, рыча, чувствуя, как что-то зловещее скручивается у меня внутри. Это та же тьма, которая живет внутри моих братьев, вероятно, проклятие крови нашего отца — жестокость, которую я отказываюсь признавать.
Я ожидаю, что она отведет взгляд, но она этого не делает. Ее глаза встречаются с моими. Открытые и напряженные, как будто она проверяет себя, сможет ли выдержать мой взгляд. Должен признать, она делает чертовски хорошую работу. — Твое наказание, — произносит она почти шепотом.
Мышца напрягается под кожей моей шеи, прямо рядом с бешено бьющимся сердцем. Как будто она слышит это, глаза Кайры опускаются к моему горлу, прежде чем снова вернуться ко мне. В то время как кто-то другой был бы доволен этим знанием — мог бы ошибочно принять знание того, от кого я получил шрам на лице, за слабость, — она, похоже, даже не особенно заинтересована в этом.
Я позволяю еще большему молчанию установиться между нами, с каждой секундой шторм снаружи уносится все дальше и дальше, а тени в комнате сдвигаются, когда облака расступаются и внутрь заглядывает лунный свет. Наконец, я нарушаю это молчание.
— Нет, — говорю я ей. — Я не был одним из тех детей, которых оставляют у стен Академий. Каликс тоже. — Я отпускаю край матраса и встаю, направляясь через комнату к шкафу.
— А как же Теос? — спрашивает она, когда я открываю дверь и тянусь внутрь за одним из множества дополнительных одеял, хранящихся там. Я достаю два.
— А что Теос? — Парирую я, возвращая ей вопрос.
Она раздражённо рычит — и этот звук едва не вызывает у меня улыбку. Настоящую, редкую. Неудивительно, что мои братья так ею увлечены. Она словно возвращает к жизни то мёртвое, ледяное, что давно живёт в моей груди с тех пор, как моя мать позволила себе умереть ради меня.
— Был он брошен на ступенях Академии или нет?
Услышав ее слова, я закрываю шкаф одной рукой и немного сильнее, чем необходимо, прежде чем отнести одеяла через комнату к дивану у окна. — Это тебе придется спросить у него, — холодно отвечаю я. — Это его собственная история, а не моя, которую я могу рассказать.
— Ты… что ты делаешь? — Ее тон меняется, когда я подхожу к дивану и бросаю одеяла на тонкие подушки, которые тянутся вдоль окна.
Я разворачиваю одно и раскладываю его на подушках. — Готовлюсь ко сну, — отвечаю я ей рассеянно. — Это был чертовски долгий день, и я устал.
— Да, но… — Она замолкает, когда я беру второе и встряхиваю его. Я складываю одеяло у импровизированной кровати и поворачиваюсь к ней лицом.
Она пристально смотрит на меня, нахмурив брови, когда смотрит мимо меня на спальное место у окна, а затем на кровать. — Почему ты не спишь здесь? — спрашивает она, указывая на матрас под ней, где она слегка обернулась в мою сторону.
  
— Ты спишь здесь, — говорю я, выгнув бровь. Неужели она думала, что я буду спать рядом с ней? Учитывая, что мой член, кажется, ищет ее вопреки моему собственному желанию? Я качаю головой. Нет, этого не случится. Если я позволю себе уснуть рядом с ней, то у меня нет сомнений, что, проснувшись, я обнаружу, что мое тело прижимается к ней, прижимая ее к простыням коленом между ее бледных бедер, и мои губы пожирают кожу ее шеи, в то время как мои руки двигаются по ее груди.