Кровь богов и монстров (ЛП)

Подтекст заставляет меня прищурить на него взгляд, но я сжимаю губы.
Следующей заговаривает женщина рядом с Азаем. — Это уникальная ситуация, Трифон, — комментирует она легким и воздушным тоном, почти слишком мягким для моего слуха. Тем не менее, это звучит в моей голове всеми колокольчиками идеальной симфонии. Мурашки осознания пробегают по моему позвоночнику. Ее голос из тех, что заставили бы корабли врезаться прямо в скалы только ради шанса приблизиться к его носителю. Я ловлю себя на том, что невольно раскачиваюсь, и этот звук звенит у меня в ушах, как ветряные колокольчики, которые женщины ставят в своих садах. Музыка природы пронизывает мои чувства, как нежная ласка.
  
— Это мягко сказано, Македония, — фыркает Азаи.
Игнорируя его, Македония — Богиня с мягким голосом — обращает свой медовый взор на меня. — Расскажи нам о своем прошлом, дитя, — приказывает она. — Кто твои родители?
— Я… — Мой взгляд ненадолго останавливается на Кэдмоне. Он кивает, предлагая мне продолжать, и я делаю глубокий вдох. — Я сирота, — признаюсь я, проглатывая слова, даже когда в моем сознании всплывает лицо моего отца.
— Как давно ты сирота? — Спрашивает Македония.
— Десять лет, мэм. — Отвечая на ее вопрос, я решаю держаться как можно ближе к правде. — Мы с отцом жили в Пограничных Землях, но на нашу хижину напали бандиты, и он погиб. Наш дом был сожжен дотла.
Она постукивает ногтем по подбородку. — Значит, ты все же попала в общество? Твой отец никогда не рассказывал тебе о твоей матери?
Я качаю головой, морщась, когда понимаю, насколько сложно будет придерживаться правды с этого момента. Осторожно поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. — Я не помню свою мать, — признаюсь я. — Всегда были только мы с отцом, пока он не умер. После его смерти мне пришлось работать, чтобы обеспечивать себя. — Каждое слово — правда, хотя оно рисует то, через что я прошла, в совершенно ином свете, чем помнит мой разум.
— Как жалко, — бормочет женщина рядом с Кэдмоном.
— У нас есть способ определить ее родословную, — объявляет Трифон. — Очевидно, что она Смертная Богиня — я чувствую ее силу отсюда.
Данаи кивает. — Как и я. Это довольно сильно. Ее Божественный родитель, должно быть, из Высших.
— Если ее отец был человеком, — говорит Македония, и от ее голоса у меня в ушах снова пробегают мурашки удовольствия, — тогда где-то есть Богиня, которая родила и не сообщила о своем ребенке.
— А как насчет ее наказания? — Азаи наклоняется вперед на своем сиденье, и хотя от его вопроса у меня сводит мышцы, выражение его лица мгновенно мрачнеет. — Скрывать Смертных Богов против наших законов.
— А откуда ей было знать? — снова заговаривает женщина рядом с Кэдмоном, в ее глазах вспыхивает раздражение, когда она переводит их на Азаи.
Азаи насмехается над ней. — Невежество никогда раньше не было причиной, Гигея, — огрызается он. — Я был вынужден убить одну из своих любовниц за то, что она прятала моего сына.
— Если ты забыл, наказана была мать, а не твой сын, — тихо вмешивается Кэдмон, даже не двигаясь со своего места.
Азаи свирепо смотрит поверх головы Гигеи на мужчину. — Он был наказан.
Кто? Мой разум перебирает все, что я знаю о Даркхейвенах. Кого из своих сыновей ему пришлось наказать? Кто из их матерей погиб от его рук? Вопросы, вертящиеся у меня в голове, заставляют меня осознать, как много я о них до сих пор не знаю. Осознание этого тяжелым грузом давит мне на грудь. Мои пальцы сжимаются в кулаки по бокам, и я прячу их в складках платья.
Кэдмон медленно и почти печально вздыхает. — Это было за то, что он напал на тебя, Азаи, — напоминает ему Кэдмон. Бог Пророчеств поднимает свои черные глаза на меня и удерживает мой взгляд, продолжая. — Руэн защищал родителя, которого он знал. Несмотря на это, он понимал, что нападать на Бога противоречит нашим законам. Он не был наказан за то, что держал свое собственное существование в секрете.
Руэн. Мое сердце колотится о грудную клетку от этой информации. Азаи убил мать Руэна. Сделал ли он это у него на глазах? В моем сознании возникает ужасная картина — Руэн еще ребенок, с детской силой, яростно бросается на сильного мужчину, сидящего сейчас передо мной, кусающийся, дерущийся и колотящий маленькими кулачками по мужчине, когда он зарубил смертную женщину, которая родила и вырастила Руэна Даркхейвена.
На этой картинке я не представляю маленького Руэна со шрамом, который теперь проходит по одной стороне его лица, над бровью и вниз по верхней скуле. Он получил это в наказание от своего собственного отца?
— Раз уж отец девочки мертв, — заявляет Македония, привлекая к себе все внимание Богов, — он не может быть наказан за ее существование. Что касается матери девочки — мы проведем церемонию, чтобы выяснить ее родословную, а затем, кем бы она ни была, мы вызовем ее сюда, и она будет наказана. — Она переводит взгляд на Трифона. — Это решение приемлемо, мой Царь?
Трифон оглядывается на нее, прежде чем снова переводит темные глаза на меня. Я замираю, лед покрывает мои кости, удерживая меня на месте, когда его сила накатывает на меня во второй раз, тяжелая и… немного любопытная, я думаю. Я моргаю от этого. Да, я понимаю это мгновение спустя. Сила, которая исходит от мужчины, сидящего в центре Совета, угнетает меня, но в то же время вызывает любопытство. Эта тяжесть намеренна, как я подозревала ранее? Или это просто естественная тяжесть для его силы, как у Долоса?
— Да, — наконец произносит Царь Богов после долгого напряженного молчания.
Но даже тогда я не могу выдохнуть. Он всё ещё держит меня, словно в подвешенном состоянии. Только когда ладонь Данаи опускается на его руку и он поворачивается к ней, я чувствую, как воздух возвращается в мои лёгкие.
— Она будет внесена в наши записи как Смертная Богиня, пока мы ждем даты церемонии, — заявляет Данаи. Ее рука покидает руку Трифона, и ее взгляд перемещается в конец помоста. — А до тех пор, Кэдмон, я бы попросила, чтобы ты взял на себя заботу о ней. Ее нужно будет ввести в курс дела по урокам и тому подобному.
— Я буду посещать занятия? — Я выпаливаю этот вопрос, прежде чем успеваю его обдумать.
Все шесть пар глаз Совета Богов устремлены на меня. Я поджимаю губы. Первой заговаривает Гигея. — Да, конечно, — говорит она. — Ты Смертная Богиня, дитя. Не человек. Тебе следует оказывать такое же уважение.
Уважение? Я провожу языком по верхним зубам, чтобы отвлечься от едкого раздражения, вызванного этим комментарием. Смертных Богов не уважают — по крайней мере, эти ложные Боги.
— Кайра будет подготовлена к церемонии, — заявляет Кэдмон, заверяя остальных. — И обо всем остальном мы позаботимся.
Трифон кивает, но следующей заговаривает Данаи. — Мы проведем церемонию в ночь после второго Равноденствия. Скоро придет весна.
Губы Кэдмона поджимаются, но он не возражает. Он просто склоняет к ней голову, что, как я полагаю, является одновременно признанием ее слов и согласием.
Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, но как только я делаю шаг назад, не уверенная, должна ли я поклониться первой или просто уйти, Трифон выпрямляется на своем стуле. — Кайра? — Он произносит мое имя, и его брови хмурятся над раскосыми щелочками глаз. — Это твое имя?
Нахмурившись, я киваю. — Да, Ваше Величество.
Лицо Данаи рядом с ним бледнеет. — Это твой отец выбрал тебе имя? — спрашивает она, вопрос срывается с ее губ, скорее требование, чем вопрос.
— Я… я не знаю, — честно отвечаю я. — Он никогда не говорил.
  
Искрящийся фиолетовый цвет ее глаз темнеет, а затем она поворачивается к мужу. — Понятно. — Ее голос понижается. — Спасибо тебе, дитя. Ты можешь идти.
Я не колеблюсь и не утруждаю себя вопросом, почему мое имя кажется им таким неприятным. Я просто неловко делаю реверанс, поворачиваюсь и выхожу из комнаты, всю дорогу чувствуя, как острые взгляды Совета Богов прожигают мне спину.