Кровь богов и монстров (ЛП)

Как раз перед тем, как дверь за мной закрывается, я вижу, как Каликс делает два шага вперед, и, словно прочитав мои мысли, хватает Карсела за тунику и без особых усилий швыряет его в стену, прежде чем ударить кулаком ему в лицо. Если Офелия видит или слышит стон Карсела от боли, она ничего не говорит. Она даже не возвращается к двери, когда Карсел начинает ругаться.
Я быстро захожу в комнату, и дверь за мной захлопывается, оставляя нас наедине впервые за… месяцы. Задолго до того, как я вообще приехала в Ривьер.
  
Мое сердцебиение учащается, когда я стою, тихая и неподвижная, наблюдая, как Офелия садится за стол, который занимает большую часть пространства маленькой комнаты. Стены, оклеенные такими же богато украшенными, но пыльными обоями, как и в большой комнате, каким-то образом делают пространство более ограниченным, и кожа у меня на затылке начинает гореть и зудеть. Я отказываюсь протягивать руку или признавать это каким-либо образом, поэтому просто смотрю на женщину, которую последние десять лет видела и как тюремщицу, и… как родителя.
Оказавшись по другую сторону стола и разместив его между нами, Офелия кладет руки ладонями вниз на края и опускает плечи.
— Я не хотела снова видеть тебя такой, Кайра. — Ее голос тихий, напряженный.
Кожа на моем черепе натягивается сильнее, когда я сжимаю челюсти. — Например?
Она поднимает голову, и линии ее лица, морщины, которые действительно выдают ее возраст, кажутся глубже. Прежде чем она успевает заговорить, я иду к ней через зал, не останавливаясь, пока не оказываюсь перед ней, и единственное, что разделяет наши тела, — это стол перед нами.
Она не отвечает на мой вопрос, поэтому я задаю другой. — Как долго ты работаешь с Кэдмоном?
Офелия встает и расправляет плечи. — Я знаю его довольно давно, — говорит она мне. Эти слова одновременно являются и ответом, и отсутствием ответа. Ее зеленые глаза, усыпанные золотыми искорками, задерживаются на моем лице. Выражение ее лица непроницаемо, и я ненавижу это. Я так сильно хочу знать, о чем она думает, каковы ее планы относительно меня, и действительно ли она уступит требованиям Руэна вынуть серу из моей шеи.
Кажется, она не очень боится того, что он может с ней сделать, если она не подчинится его приказу, но опять же, Офелия мастерски скрывает свои истинные чувства. Я знаю ее уже десять лет, и даже я никогда не была уверена в ее чувствах по большинству вопросов. Она может быть в ужасе от Руэна, но даже если и боится, я сомневаюсь, что она когда-нибудь покажет это.
Такова судьба ассасина. Эмоции — это слабость, поэтому они устраняют их. Это чудо, что у нас с Регисом все получилось так хорошо, но я подозреваю, что это еще больше из-за того, что у нас обоих не было особого выбора. У нас обоих были цели, которые были важнее жизней других, и теперь мы прокляты жить с кровью, которую мы пролили, пачкая наши руки.
Такова судьба убийц и выживших.
Между нами воцаряется тишина, заполняя пустоту в комнате. Я качаю головой. — Ты послала меня сюда, зная, что Кэдмон был клиентом? Ты знала, что вся эта миссия была гребаной ложью? Ты знала, что я… — Я замолчала, не зная, как закончить вопрос. Что я вообще должна сказать? Знала ли она, что я встречусь с Даркхейвенами? Это тоже было запланировано?
— Никто не может знать всего, Кайра, — говорит Офелия тихим, почти усталым тоном. — Даже Бог Пророчеств.
Я смеюсь, но звук совсем не веселый. Вместо этого он нависает над нами двумя, едкий и слишком резкий. — Ты слышала его, — говорю я. — Кэдмон не Бог. — Он атлантиец, существо из другого мира. Лжец, как и все они. — Он такой же смертный, как и все мы.
Я понимаю, что меня можно убить, хотя мысль о подобном действии никогда не приходила мне в голову до этого момента.
— Ты хочешь, чтобы я удалила камень серы из твоей шеи? — Спрашивает Офелия, возвращая меня к причине, по которой мы вообще заперты в этой комнате наедине.
Я вскидываю голову и пристально смотрю на нее. — Конечно, хочу.
Это то, чего я хотела с того момента, как она вставила его. Ощущение камня под кожей неправильное. Хотя с годами боль уменьшилась — нет, это неправильно. Боль не уменьшилась, я просто привыкла к ней. Я сталкивалась с этим каждое мгновение каждого дня в течение десяти лет. Я просто боролась с этим. Проводила ночи, рыдая в подушки и руки, пока реки слез не высыхали.
Никто и не думал избавлять меня от агонии. Они просто ожидали, что я буду вести себя так, как будто этого не было. Так что я сделала то, чего от меня ожидали.
Камень сам по себе подобен затаенной боли — старой ране, которая никогда полностью не заживет, — с которой я научилась жить не потому, что хочу, а потому, что должна. Я пыталась игнорировать его существование и даже иногда умудрялась полностью забыть о нем, но это никогда не длилось долго. Когда ты постоянно испытываешь боль, терпение становится единственной константой. Вы боретесь не для того, чтобы облегчить эту боль, а для того, чтобы пережить ее. Только когда вы научитесь переносить боль, люди забудут о ее существовании.
Офелия наклоняет голову набок, наблюдая за мной. Ее взгляд обостряется, зрачки сужаются, пока все, что я действительно вижу в ее взгляде, — это зелень и золото. — И что ты планируешь делать, когда я уберу это? Ты планируешь бросить Преступный Мир — свой неоплаченный долг?
Я хмурюсь. Я стучу кулаком по столу. — Сколько дензы ты заработала на моем труде, Офелия? — Я огрызаюсь. — Сколько бы я ни получала от своей работы, ты получала еще больше. Каждое убийство. Каждая миссия. Ты брала и брала.
— Я обучала тебя, — просто заявляет она. — Я сохранила тебе жизнь. Я получила то, что мне причитается.
— Я была ребенком.
Гнев раскаляет угли в глубине моих глаз. Я борюсь со слезами, которые хотят хлынуть потоками по моим щекам. — Не веди себя так, будто пощадила меня по доброте душевной, — шиплю я. — Ты хотела использовать меня, и ты использовала. Я уверена, что ты заставила Кэдмона отдать больше половины гонорара за эту фальшивую работу. Этого, в сочетании с тем, что я сделала для тебя за последние десять лет, должно хватить для погашения моего долга.
Покончи с этим, я хочу умолять ее. Освободи меня. Я хочу этого, жажду этого. Желание моей свободы подобно живому, дышащему существу в моей груди. Оно обвивается вокруг моего сердца и сжимает долгими, одурманивающими движениями, как будто может заставить орган биться столько, сколько ему нужно для достижения своего желания.
На мгновение Офелия замолкает. Ее руки обвиваются вокруг края стола, пальцы впиваются в дерево, как будто они могут пробиться сквозь доски и выломать их. Она злится, но я не понимаю почему. Потому что она теряет кровавую слугу? Не. Повезло. Блядь. Ей. Я достаточно настрадалась, не так ли?
Дети не должны быть убийцами.
Струйки теней падают с кончиков моих пальцев, обвивая запястье и оплетая, как кандалы. Они не делают ничего больше, но я чувствую, как их сила поет в моей крови, проходит через меня и желает большего. Моя голова раскалывается, боль от камня, который подавляет мои силы настолько, насколько это возможно, вибрирует в задней части моего черепа. Я стискиваю зубы от боли и пристально смотрю на женщину, стоящую напротив меня. Повсюду вокруг нас, в стенах и за их пределами, есть сотни маленьких существ, откликающихся на зов моей крови.
Наполовину ли я Бог или наполовину монстр, мне вообще все равно. Все, чего я желаю, — это моей свободы. Право делать свой собственный выбор, но я не буду выпрашивать то, что заслужила.
  
— Ты говоришь о том, что причитается. — Мои слова доносятся медленно, пока я стискиваю зубы от боли. — Но как насчет того, что причитается мне? — Я поднимаю глаза и смотрю на нее из-под темных опущенных ресниц. — Я всегда была предана, — напоминаю я ей. — Я усвоила твои уроки, я выполняла всю твою работу. Я сделала все, о чем ты просила.
Пожалуйста. Я молча умоляю. Нет. Я прикусываю язык. Я. Не. Буду. Умолять.