Гранат и Омела (СИ)

Он хотел солгать, но решил, что синяки на лице говорят куда красноречивее.
— Все эти дни? — переспросил он, желая сменить тему.
— Три дня тебя не было. Я волновался, но Элеонора убедила меня, что ты в порядке и скоро вернешься.
Вспышка злости при упоминании старой вёльвы быстро угасла, потому что Симеон закряхтел от боли и откинулся на подушки.
— Ты наверняка желаешь поговорить о Князе?
Дамиан мрачно кивнул и укрыл наставника покрывалом. Голоса сомнений — оглушительные и резкие — вновь зазвучали в голове.
— Я понимаю твое непринятие того, что ты услышал. Но как я уже говорил, всякому знанию свое время. Ты просто был не готов. Но я уверен, мальчик мой, ты справишься. У тебя преданное сердце, и оно поможет тебе найти верный путь. И я знаю, что мы с тобой исправим ту карикатуру, в которую превратился Храм… — Симеон осип к концу речи и сухо закашлялся.
Дамиан спешно вернулся на кухню, налил из кувшина воды в кружку и вернулся к наставнику. Он выпил все до дна.
— Не повторяй моих ошибок, мальчик мой, — прошептал Симеон. — Вёльвство не является воплощением зла, которое нужно выжигать каленым железом и омелой. Вспомни, ведь омела когда-то являлась символом мира, а не войны. Вёльвы нам не враги. — Он прервался, переводя дыхание, а потом, видимо, заметив несогласное выражение лица Дамиана, с горячностью продолжил: — Пойми, нет злости в определенном народе, она в душе каждого человека. Затаилась, чтобы разлагать нас и отравлять наши решения. Борись с ней, ибо каждый из нас способен спасти себя. Нет никакого спасения в Князе, Дамиан. Наше спасение в нас самих, в справедливости и доброте, что мы храним в наших сердцах. — Он слабой рукой притронулся к груди Дамиана и повторил: — Заклинаю, мальчик мой, не повторяй моих ошибок. Ступай к ней.
Дамиана как будто окатили ледяной водой. Он отпрянул от Симеона и едва не споткнулся на ровном месте, заозиравшись по сторонам.
— О чем вы? — опомнившись, спросил он нарочито равнодушным тоном и сразу понял, каким остолопом себя выставил, ведь Симеону наверняка сразу стало ясно: он умирает от желания посмотреть на нее. Просто возмутительно!
— Ну, за дурака меня уже давно никто не принимал, сын мой, — весело ответил наставник и небрежно добавил: — Сегодня последний день Йоля, все там. В том числе Варес. А я соорудил костыль для нашего трастамарского друга, так что и он тоже смог добраться до лесной поляны, где будут зажигать костры.
Дамиан фыркнул.
— Я останусь с вами, Падре. Вёльвские празднества мне не по душе.
Зато мне по душе она.
Он отмахнулся от пронырливой мысли, борясь с желанием тут же сорваться с места. Все уже решено. Ему не стоит приближаться к Авалон, лишь бередить рану, которую она оставила в нем. Поэтому он, маясь от жарких мыслей, сел на стул возле кровати. Симеон вскоре задремал и уснул, а время для Дамиана стало тянуться с такой скоростью, будто попало в тенету паука. В тишине до его обостренного слуха доносились слабые звуки веселья, и это подпитывало его страдание. Он вспоминал, как разорвал ее рубаху на спине, как обрабатывал раны, а теперь она, цельная и счастливая, где-то там, в гуще танцующих, наверняка со своим мужем. Зелено-болотное чувство вернулось, и это заставило Дамиана балансировать между двумя реальностями, как последний осенний лист, который отчаянно цепляется за ветвь. Воображение предложило образ Вареса, который любезничает с Авалон, в груди Дамиана вспыхнул жаркий уголек, и он не выдержал. Вскочив, убедился, что Симеон крепко спит, и выскользнул из хижины как тень. Несколько раз порывался вернуться, одергивал себя и ругался так грязно, что наверняка бы довел наставника до белой горячки. А потом огонь в венах вновь закипал, когда воображение приносило все новые и новые силуэты, прикасавшиеся друг к другу, и Дамиан, скрипя зубами, шел к лесу.
Деревенские жители развели десятки костров. Высокий огонь поедал звезды и освещал теплым светом поляну, на которой к моменту его прихода уже вовсю веселились люди. Воздух наполняли смех, детские визги и дым, пахнущий остролистом. Дамиан удивился, как возможно предаваться празднествам после всего, что произошло в их деревне из-за его отряда? Но, приглядевшись к радостным лицам, он подумал, что, скорее всего, люди смеялись над мрачными, темными моментами, чтобы ощутить себя живыми. Чем страшнее случившееся — тем громче они смеялись и радовались мелочам, с вызовом судьбе, гордым неповиновением и надеждой на счастье.
 
Он чувствовал себя чужим, незваным гостем и одиноким среди этой толпы. Они оказались после зверств инирцев по ту сторону ограды внутренней чистоты, а он, запятнанный и виноватый, по эту сторону, где царили холод и вина. После него в жизни хороших людей не оставалось ничего, кроме дыма от сожженных домов и трупов близких.
Он собирался уйти, когда увидел молчаливого мужика из таверны. Заметив, что Дамиан смотрит на него, он накинул капюшон на голову и скрылся в толпе. Тревога приподняла волосы на загривке Дамиана, он чуял подозрительность этого человека и хотел последовать за ним, когда его окликнули. Растерявшись, он обернулся и увидел всю ушедшую из хижины компанию. Не хватало разве что Элеоноры. Варес активно махал рукой и зазывал его подойти, но сам сдвинуться с места не мог — его облепили маленькие девочки с цветными лентами. Черная борода капитана, заплетенная в косички вместе с ленточками, казалась цветущим кустом с яркими бабочками. Девочки, завершив свою детскую магию украшательства, спросили, доволен ли Варес своим новым видом. Он скорчил смешную рожу и сделал вид, что сейчас съест их за бока, как койот-кусака. Девочки с восторженным визгом рассыпали в разные стороны.
Дамиан не сумел сдержаться ухмылку и уже не мог вспомнить, почему в душе таяло напряжение. Он подошел к другу, несколько раз скользнув взглядом по Авалон, и собирался подшутить над ним, но Варес его перебил:
— Расслабь челюсть, Баргаст. Зубы сточишь.
Дамиан хмыкнул.
— Я тут подумал, что…
— Ах так вот, что это скрипит, — нахмурившись, фыркнул Варес.
— Козел!
— Бастард!
Смех накатил на них сокрушительным валом — они дружно расхохотались, и Дамиан опустился на землю рядом с другом. Варес вручил ему кружку с элем и стал рассказывать, чем они занимались, пока его не было. Но Дамиан быстро перестал его слышать — он встретил ее взгляд над их мерцающим костром, и его обдало жаром совсем не от огня. На мгновение Авалон показалась ему растерянной и уязвимой, но потом она скрыла это за холодной надменностью, которую он счел напускной, и отвернулась к сидящему рядом Басу. Ее улыбка, посланная этому жеманному трастамарцу с женской мандолиной на коленях, резала его как ножом. Томная и нарядная, в белом легком платье с бежевой вышивкой и жемчугом и пышным венком из остролиста на голове, она была прекрасна. Трастамарец что-то сказал ей, и она рассмеялась своим легким, чудесным смехом, который быстро сменился уютным молчанием между ними, в котором Дамиану как-то не было места.
И все еще лишний.
—… Принцем Остролиста. — Прозвучали последние слова Вареса.
Дамиан, не отрывая от нее взгляда, слегка склонился к капитану.
— Что?
— Говорю: ты пропустил все самое захватывающее. Нашу прелестную Авалон выбрали йольским воплощением Персены за самый красивый танец. А потом все желающие мужики сражались за Персену, чтобы стать Принцем Остролиста.
— Зачем?
— Традиция такая, олух, — насмешливо хохотнул Варес.
— И кто победил? — стараясь звучать безразлично, спросил он.
— Вон тот лысый мужик у ясеня. Кузнец. У остальных явно не было шансов, учитывая, что мы с трастамарцем два калеки. Но, кстати, тебе повезло: под конец вечера еще ожидается танец Персены и Принца Остролиста.
Ледяная игла пронзила сердце Дамиана.
— Ясно, — едва не подавившись вязкой слюной, процедил он, испепеляя взглядом крепкого невысокого мужчину, который тоже был одет в белое и имел приколотый к рубахе плащ из листьев остролиста.