Рудник «Веселый» (СИ)

И тут появилась она — женщина в расшитом золотом халате и шароварах. Волосы рыжие, почти огненные в луче света, струились по плечам, а лицо, ярко-белое, усыпанное веснушками, будто светилось изнутри. Как это получилось — рассмотреть каждую складочку век, каждую чёрточку круглого лица, запомнить подрагивание ресниц и шевеление губ? В память также намертво врезалась каждая деталь вышивки золотой нитью по сверкающей ткани на её наряде — простом, обычном халате с широкими рукавами, перетянутом поясом. Женщина сделал шаг, другой и невесомой тенью заскользила по глади озера. Полупрозрачные зеленоватые тени тоже сделали скачок вперед и помчались рядом со своей повелительницей. Музыка стала громче, казалось, сразу несколько хомусов ведут между собой перекличку.
  
Ещё немного — и лопнет моя голова… Я упал на колени, сжав виски ладонями, завыл. Рядом, покачиваясь, будто кобра в такт звукам флейты, стоял Петро. Вот он делает шаг за край озерца и пропадает в зелёном мареве…
  
Глава девятая
 
Я очнулся от того, что кто-то лил на лицо воду. Голова раскалывалась. Желудок сжимали спазмы.
— Обыгался? — глухо раздалось над ухом. — На вот, водички хлебни и быстро маску назад на лицо.
Тимофей — его кудлатую бороду, торчащую из-под маски респиратора, ни с чьей другой не перепутаешь. Я жадно присосался к фляжке, но старик не дал как следует напиться, он убрал флягу и сунул мне на лицо раструб самоспасателя. Пронзительная свежесть выдула из мозгов тяжесть. Вернулась способность соображать.
— Что я? Где я? И где Петро? И где эта… эта…
— Ч-ччч-чё… Тихо, тихо… Хорошо успел вовремя. Говорил тебе, дурья башка, не суйся на рудник. Пропадёшь. Заберет к себе Золотая девка, и останешься сидеть в большом зале, ждать, пока на работу позовут… А то уснул бы на бережку, на Мёртвом на озере. Там и такие есть — сидят, ждут неведомо чего. Пошли… пошли… К напарнику твоему пошли. Живой он. Успел вовремя, едва в озеро не сверзился, с бережка его сдёрнул. Ну, ему-то поболе, чем тебе, досталось, я его первым вынес, а ты покрепче, думаю, сдюжишь пяток лишних минут. Ты молодец, сообразил к земле наклониться, а то бы двоих-то не успел назад выдернуть… Я-то не подумал, что вы в реку окунулись, что респираторы не уберегли, а у меня только один самоспасатель с собой был, запасной… Думал, у Ваньши там есть, но он, видно, где-то здесь шастает, сам надел… Так по очереди вас и вытягивал…
Тимофей говорил, а я, опираясь на его руку, брёл вперёд. Кислород из самоспасателя постепенно прочищал мозги, но тело было слабым, ноги будто ватные, еле держали меня. Несколько поворотов — и мы вошли в небольшой грот, довольно обжитый. Я вяло отметил, что пещерка довольно обжитая: сразу у входа горка вещей, видимо, снятых с покойников в некрополе, сверху металлических чаш, по виду золотых, был небрежно брошен островерхий шлем из тёмного металла, чуть дальше — самые обычные, современные рюкзаки, три штуки, один открыт, видимо, в нём рылся Тимофей, разыскивая самоспасатель. Чуть дальше, к стене, развёрнутый спальный мешок, на котором лежал Ботаник — бледный, мокрый, и что-то в нём мне показалось странным, я не сразу понял, что напарник без очков.
— Ты вот на рюкзак садись, — ласково, как разговаривают с детьми, сказал наш спаситель. — Отдыхайся маленько. Не, не на этот, тут посуда и инструменты, на крайний, там палатка да мешки спальные. Вот. Как сам-то?
— Да полегче, дед, — ответил я, действительно, чувствуя, как возвращаются силы. — Петрух, ты как?
— Нормально, — слабо ответил Ботаник, — очки только потерял.
— А ты в рюкзаках пошарь, у Ваньши тут всегда пара-тройка запасных в нычке найдётся. Э-ех-хех, пропащий, совсем очертенел! — Он нагнулся, взял с кучи шлем, повертел его в руке и, положив на место, вздохнул:
— Покойники — они потому и покойники, что им покой нужен. Тревожить их — самое распоследнее дело. Эх, Ваньша, Ваньша, вот как не дал Бог с рождения рассудку, дак пусть хоть палата ума будет, а всё одно без разуму человек. Да Бог ему судья, не мне судить. Ну что, одыбались?
Я встал, повертел головой, несколько раз нагнулся, сделал пару приседаний.
— Нормально, дед, огурцом! Можно выбираться отсюда.
Пётр тоже попытался встать, но его повело, едва тот успел схватиться рукой за стену грота, чтобы не упасть.
— Да, Ботаник, сядь, не пугай людей, — сказал я, немного стыдясь недавнего всплеска эмоций. Вот, спрашивается, что сорвался на чудика? Он же мухи не обидит специально, а я наорал. Надеюсь, что не ударил, он и так с начала поездки попадает в неприятности!
— Яш, надо назад сходить, к озеру, — попросил Пётр и, заметив на моём лице гримасу, тут же скороговоркой объяснил:
— Воды надо набрать, хотя я подозреваю, что это не вода. Ты голой рукой туда не лезь, там у меня в рюкзаке термоконтейнер, к нему перчатки…
— Там у тебя в рюкзаке рыбки мальков будут высиживать, если в подземных реках вообще водятся рыбы. Ботаник, ты же рюкзак в реке утопил, забыл, что ли?
— Ладно вам, не надо туда идти, ушли раз — и слава богу, кто знает, что второй раз будет? Не выпустит Хозяйка.
— Да мы сюда полезли-то из-за проб, и именно с этого озера взять надо, ради этого и шли. Это же наука! Это прогресс человечества, это неизвестный науке феномен, а мы вот так возьмём и постоим рядом, да и уйдём так вот?! Не захватив с собой даже самого маленького кусочка тайны?!!
— Грех это — без хозяина брать что-то, но думаю, могу помочь, — Тимофей, шурша брезентовой робой, прошёл в дальний угол грота, в темноту. С нашего места был виден огонёк свечи, но скоро и он потерялся. Я стоял, смотрел, пытаясь догадаться, зачем он пошёл, но ничего в голову не приходило. Если у старика нет термоконтейнера, то придётся попросить обычную стеклянную банку с капроновой крышкой и упаковать в несколько пластиковых мешков, может, и донесём.
— Слушай, Петрух, здесь барахла всякого навалом, давай поищем, может, что и подойдёт образцы взять… — Я обернулся к Ботанику и замер: приставив ствол пистолета к виску моего учёного друга, над Петром возвышался тот самый странный мужик, которого я едва не сбил утром, за пару дней перед поездкой. И он же приходил к Ботанику на встречу в «Хаус-клуб»…
— Яша, а тебе мама разве не говорила, что брать чужое нехорошо?.. — услышал я монотонный, скрипучий и такой знакомый голос.
— Аркаша? — с удивлением спросил я. Но удивлялся, скорее, собственной беспечности: уже одного взгляда на это место было достаточно, чтобы достать оружие.
Да, это был он, хотя годы, проведённые в тюрьме, сильно изменили его. То же сухое, жёсткое лицо, те же сухие, плотно сжатые губы. Но всё равно, даже несмотря на красноватый цвет лица, какой бывает у людей, подсевших на «чифир». Хотя, с другой стороны, у меня была совсем другая жизнь, в которой не было точек пересечения — даже в самом принципе, со старыми «друзьями». Такое бывает, с глаз долой — из сердца вон. А потом, встречаешь человека, он кидается к тебе, как к лучшему другу, жмёт руку: «О! Сколько лет, сколько зим!», а ты стоишь и с ужасом понимаешь, что когда-то знал этого типа очень близко и, возможно, даже делился с ним последним куском хлеба. С Аркадием у меня получилось то же самое. Даже, увидев его недавно, в ночном кошмаре, так детально, я бы всё равно не узнал его в этом человеке. В любой другой ситуации не узнал бы.
— Ну что, Яша, живём хорошо, дома строим, красивых женщин возим в дорогих автомобилях? Теперь вот рудничок собрался мой прикупить? Уж не на мой ли векселёк?
  
— Что-то ты попутал, Аркаша. Какой вексель — это раз. А во-вторых, извинись за непочтительные выражения. И убери пистолетик, что-то ты опустился, Профессор, своими руками мочить будешь, что ли? — Я не сводил глаз с преступника. Лицо его, по мере того как я говорил, менялось: кровь прилила к щекам, губы начали нервно подёргиваться, а глаза, напротив, будто оледенели. Но я продолжал — примерно тем темпом, с теми же интонациями, что говорил обычно Аркадий — быстро, монотонно, без пауз: