Рыцари былого и грядущего. Том I (СИ)

Присели перекусить. Эйнар, быстро разделавшись с ломтём хлеба, вертел в руках какую-то травинку. Брат Жак (именно так звали сержанта) недовольно проворчал:
— Ну и что в ней такого особенного, в этой траве?
— Что вы, брат Жак, «королева лугов» — она очень даже особенная. Из неё можно сделать замечательное лекарство.
— А поможет твоё лекарство моему колену? Болит — терплю с трудом.
— Конечно, поможет. «Королева лугов» хорошо лечит суставы.
— И что я должен сделать с этой травинкой? Съесть её, как корова?
— Лекарство надо готовить. Это сложный процесс. Я сделаю для вас, если вы дадите мне всё необходимое. У меня теперь ничего нет: ни запасов трав, ни чугунков, ни пузырьков. Наш дом сожгли, я в лесу несколько дней прятался, пока меня не выследили.
Жак вспомнил, как несколько дней назад видел пожар на другом конце деревни у леса. Тогда он подумал: «Не моё дело». Сейчас ему стало за это стыдно. Он насупился и буркнул:
— Получишь всё необходимое.
Потом его вдруг осенила счастливая мысль:
— А раны твоими травами можно лечить? Как бы это нашим рыцарям в Святой Земле пригодилось!
— Да, брат Жак, конечно! Вот смотрите — травка, — Эйнар подобрал ещё один стебелёк, — я её по-своему называю «залечи-трава». Если её мелко перемолоть, смешать с бараньим жиром и ещё кое-что добавить — очень хорошо затягивает раны. А есть ещё другие — они боль снимают.
— Значит травы на лугу — все разные? А я думал — трава есть трава.
— Что вы! Травы — как люди, все разные. Они тоже — творения Божии. Каждая травинка Бога славит. Есть ещё особые лесные травы, корешки, грибы. Это всё жители Божьего мира. Их Бог создал, чтобы людям помогать, а люди не знают. Мы с отцом были посредниками между травами и людьми.
— Вы лечили людей, а они решили вас за это убить?
— Да. — Эйнар неожиданно разрыдался.
Жак по-отцовски потрепал его совершенно бесцветные волосы и подумал: «На то и существует Орден Храма, чтобы защищать таких бедолаг. Вид у парнишки и правда… не очень. Но если Бог создал его таким, значит таким он и нужен. А рыцари меня, наверное, похвалят за то, что я такого полезного человека в Орден привлёк».
— Давай, Эйнар, поползай по полю, насобирай своих травок. Вылечишь мне колено — я тебя рыцарям самым лучшим образом представлю. Моё колено — твоя проверка. А серп отдай-ка мне от греха, пока ненароком кого-нибудь не зарезал.
* * *
Раньше Эмери не знал, что такое тоска, а теперь она была с ним неразлучна, поселившись в его душе, казалось, навсегда. Он никогда не терял ощущения радости жизни — ни в самых страшных и кровавых схватках, ни в пустыне, страдая от жажды на переходах, ни тогда, когда терял друзей, ни даже тогда, когда погиб отец. Никакие страдания не могли разрушить присущего ему счастливого мироощущения, потому что в его душе всё было просто. Есть рай на небе, есть боль на земле. Тот, кто достойно прошёл через боль — попал в рай. А сейчас.
Щемящая, ноющая, изматывающая тоска ни сколько не походила на те страдания, которые облагораживают. Тоска была греховной, потому что вела к унынию, если не к отчаянию, а значит — удаляла от Бога. И всё потому, что теперь он ощущал себя абсолютно бесполезным. Он не мог больше сражаться, и путь к страданиям, естественным для любого рыцаря-тамплиера, был перекрыт для него.
Вообще-то Эмери мог сражаться с мечём в левой руке и не раз доказывал это уже после травмы в тренировочном зале. Ни один сержант не мог устоять под его ударами левой. Он одолел бы, пожалуй, среднего сарацина. Но двоих — уже не смог бы. А надо было побеждать трёх-четырёх противников, иначе он — не тамплиер. Если в бою на него будут рассчитывать, как на полноценного рыцаря — он подведёт. А этого он не мог допустить. Командор д'Арвиль ни разу в жизни не подводил своих боевых друзей.
Когда он помог орденскому счетоводу в Иерусалиме, тоска ненадолго оставила его. Счетовод был счастлив, что все цифры, наконец, сошлись, и Эмери был рад, что выручил товарища. Но это было не то. Когда он виртуозно жонглировал цифрами, у него сохранялось ощущение забавы, детской игры, хотя умом он вполне понимал важность и значимость для Ордена этой работы. Но он — командор пустыни, а не рыцарь шахматной доски.
 
У великого командора Иерусалима после ранения Эмери появился весьма весомый аргумент в пользу предложения заняться финансами. Эмери принял это предложение без пререкательств и лишних разговоров. С тоской в душе.
В счёте ему не было равных, как и в бою. Разбирая расписки, договора и платёжные ведомости, он оставлял далеко позади нескольких счетоводов. При этом горько усмехался про себя: «Тамплиер не имеет права отступать при менее, чем троекратном превосходстве противника».
Но орденские счетоводы — не противники, и обставить их — не велика доблесть. Цифры — тоже не сарацины, хотя изобрели их, как ни странно, именно они. Эмери попытался представить, что цифры — противники, чьё сопротивление надо сломить любой ценой. Это получалось, но именно это и создавало ощущение детской забавы.
Эмери много молился. Тоска не проходила. Но ему открылась правда. Он понял, в чём его беда — у него не осталось противников. Раньше он думал, что смысл его жизни — приносить пользу Ордену, но ведь он и сейчас не был лишён такой возможности, а душу это не грело. Оказывается, ему нужны были противники, чтобы побеждать их. На этом строилось равновесие его души. Его внутренняя гармоничность имела в своём основании системно удовлетворяемое тщеславие. Он разом, всю целиком ощутил системную греховность своей души. Это было ужасно.
Вскоре ему сказали, что он должен отбыть во Францию. В парижском Тампле не менее, чем в Святом граде, требовались хорошие финансисты. Столь радикальный поворот в судьбе не вызвал у него сколько-нибудь сильных эмоций. Отреагировал только разум — Палестина не нужна ему без войны. Ему, ставшему теперь мирным человеком, вполне логично отправится в мирные края.
Франция показалась ему странной. Все кругом были суетливыми, вечно чем-то озабоченными и какими-то безрадостными. В боях они умели быть счастливыми, радуясь каждой маленькой победе, как началу новой жизни. А ведь тамплиеры побеждают всегда, даже если гибнут.
Иерусалим, когда он впервые увидел его, был городом сбывшейся мечты. Святой Град, висевший на волоске, в любой момент рискуя подвергнуться страшному нападению противника, всё же был неким священным сосудом счастья.
От Парижа веяло тоской. На этот город никто не нападёт и не разграбит, никто не перебьет большинство его жителей и не уведёт в рабство оставшихся. Этому городу нечего бояться, поэтому парижане не знают, что такое настоящее счастье. Они знают множество мелочных удовольствий, а о существовании счастья, наверное, даже не подозревают. А где-то там, за морем, в лицо братьям дышит обжигающе дыхание пустыни. Там смерть — на каждом шагу, а глоток тухлой воды дороже бутылки лучшего вина. Там — смертоносное сверкание ятаганов и… ничего, кроме солнца вверху и врагов вокруг.
Разве Париж поймёт палестинских братьев? Разве захочет помогать им из последних сил, так же, как они из последних сил удерживают оставшиеся за ними последние клочки Святой Земли? Иерусалим не нужен Парижу. Здесь у людей другие заботы.
В Тампле на него едва обратили внимание. Местные тамплиеры были скорее чиновниками, чем рыцарями. Тут не с кем было обняться по-братски. Тогда Эмери ещё не знал, что здесь служит множество благородных и возвышенных рыцарей, а на прибывающих из Палестины они стараются обращать поменьше внимания, просто потому, что редко встречают со стороны заморских героев что-нибудь, кроме хамства. Высокомерие рыцарей пустыни по отношению к столичным братьям могло бы уже войти в поговорку, если бы о нём не старались говорить поменьше. Не заметил Эмери и того, с каким восхищением смотрят на палестинского паладина юные сержанты Ордена. В душе д'Арвиля не было ничего, кроме тоски, а тоска всегда занята самообслуживанием и не видит ничего, что на неё не работает.