Пепел и проклятый звездой король (ЛП)

Ее лицо засветилось, и она рывком вырвалась из моей хватки. В темноте я споткнулась о каменную плиту и прижалась к стене. Эвелина распахнула дверь. Золотистый свет залил ее лицо.
— Здесь! — сказала она. — Все здесь.
Я последовала за ней в комнату. Эта комната, в отличие от всех коридоров, по которым мы спускались, была освещена ровным золотистым светом — вдоль стен стояли фонари, и все они горели, словно ожидая скорого возвращения обитателя. Комната была небольшой, но безупречно чистой — единственное место во всем замке, которое казалось действительно целым и невредимым. Аккуратно застеленная кровать с одеялами из фиолетового бархата. Письменный стол с двумя золотыми ручками, закрытая книга в кожаном переплете, одна пара очков в золотой оправе. Шкаф, одна дверца открыта, внутри висят два одиноких изящных пиджака. На журнальном столике — одна ложка, одно блюдце. Один ботинок, аккуратно поставленный в углу комнаты.
  
Я стояла и смотрела на все это, когда Эвелина раскинула руки и закружилась.
— Это все?
Я была благодарна тому, что она была слишком пьяна, чтобы услышать тяжелые эмоции в моем голосе.
— Все, что осталось, да, — сказала она. — Он оставил не так уж много, все эти годы назад. Многое из этого было потеряно, когда… — Ее радостная улыбка померкла. На нее упала тень. — Когда все произошло.
Она резко повернулась ко мне, ее большие голубые глаза были влажными и сверкали под светом фонаря.
— Было неожиданно, конечно, — сказала она. — Что он так много разрушит, когда уйдет. Вот почему я хранила все это. Некоторые из них пришлось годами искать в грязи и обломках. Я сохранила их. Почистила. Положила сюда, чтобы дождаться его.
Она подняла один ботинок, ее палец танцевал по краю шнурков.
Я остановилась у стола и странной коллекции случайных предметов на нем. Одним из них был маленький чернильный рисунок Лахора, точнее по крайней мере, то, что я приняла за Лахор, но ракурс был под незнакомым мне углом, ибо здесь был изображен вид на город с востока.
— Есть ли здесь еще кто-нибудь, кто знал его тогда? — спросила я.
— Здесь? Жил здесь? В этом доме? — Эвелина, казалось, была озадачена вопросом.
— Да. Или… ну, кто угодно. Кто-нибудь из… — Я остановилась, решив, что это хорошо прозвучит: — Кто-нибудь еще из нашей семьи.
В записях не говорилось ни о ком другом. Но, черт возьми, Лахор был очень, очень обособленным местом. Кто знает?
Она тупо уставилась на меня, а затем разразилась высоким, маниакальным смехом.
— Конечно, нет. Здесь больше никого нет. Он убил их всех.
Я не знала, почему я не ожидала такого ответа. Я замерла, не зная, как ответить.
Она сделала паузу. Повернулась. Посмотрела на меня через плечо.
— Все здесь изменилось в тот день, — сказала она. — В тот день, когда он ушел.
Эвелина была намного моложе Винсента. И все же я не сделала точных расчетов, я полагала, что она родилась после прихода Винсента к власти. Но это было поспешное предположение. Я поняла, насколько поспешным оно было, когда посмотрела в ее глаза.
— Ты была там. — Я хотела задать ей вопрос. Но это вышло как утверждение.
Она кивнула, медленная улыбка появилась на ее лице.
— Была, — прошептала она, заговорщически, как будто мы рассказывали истории о призраках. — Он сделал это перед отъездом для участия в Кеджари. Подготовил все детали. Уже тогда все знали, что он победит. Особенно он. Поэтому ему пришлось все подстроить заранее. Избавиться от всех, кто стоял на его пути. — Она коснулась стены, словно поглаживая руку старого друга. — Давным-давно Лахор был прекрасен. Здесь жили короли. Это безопасное место. Эти стены укрывали королей во времена правления наших врагов. Возможно, однажды они сделают это снова. — Ее взгляд снова скользнул ко мне, забавляясь. — Все низшие короли были здесь, и один король уничтожил всех остальных.
Низшие короли.
Винсент всегда так пренебрежительно отзывался о своем собственном восхождении к власти и обо всем, что он сделал для этого. Но все это было не просто. Ни один из них не был низшим.
— Я спряталась здесь, — сказала Эвелина.
— Здесь?
— Здесь. — Она указала на кровать. — Под ней. Я была такой маленькой, но я все помню. — Она постучала себя по виску. — Он начал с более старших, а затем детей. Сначала его отец, мой отец, их сестры. Возможно, он думал, что ему нужно это сделать, пока он был в силе, потому что потом было бы сложно. Я думаю, мой отец дал ему хороший бой.
Она говорила обо всем этом мечтательно, спокойно, как будто рассуждала об истории, а не о смерти своей семьи.
— Потом он приехал сюда. За Джорджией, Марленой, Амит.
— Дети? — тихо спросила я.
— О, да. Нас было так много. А потом их не стало.
— Почему он оставил тебя в живых? — спросила я. — Потому что твоя родовое положение не могла ему угрожать?
Эвелина рассмеялась, как будто я только что сказала что-то очень очаровательное и глупое.
— Родовое положение не имело значения. Мой дядя был очень серьезной персоной.
Затем, прежде чем я поняла, что происходит, она потянулась к бретелькам своего платья и спустила их с плеч. Легкая ткань собралась вокруг ее талии, оставив торс и грудь обнаженными и обнажив шрам в форме звезды прямо между ними.
— Он не оставил меня в живых, — сказала она. — Он вытащил меня из-под кровати и вонзил свой меч мне в грудь. Я лежала здесь, рядом с телами моих брата и сестры. Я думала, что мы с моими товарищами по играм вместе отправимся в мир иной. — Она безмятежно улыбнулась. — Но Матерь была со мной в ту ночь. Матерь выбрала меня, чтобы я жила.
Богиня.
Я спросила:
— Сколько тебе было лет?
— Наверное, пять лет.
У меня перехватило горло.
Я знала, на что способен Винсент. Это не должно было поразить меня, это должно было вызвать у меня отвращение из-за того, что он убивал детей, во время убийства остальных членов своей семьи. И все же, знание того, что это была правда, скрывающаяся за его бесстрастными отказами от ответов, за его фактическим согласием…
Я никогда не скрывал от тебя, — шептал мне на ухо Винсент, — что власть — это кровавое дело, моя маленькая змейка.
Нет. Но я слишком долго не могла понять, что это значит.
— Мне жаль, что это случилось с тобой, — тихо сказала я.
Странная торжественность Эвелины развеялась, и она снова погрузилась в эйфорию от выпитого вина. По ее окровавленному рту расползлась ухмылка.
— Неправда. Все прошло так, как хотела Матерь. И это было не так уж ужасно, учитывая все, что мы получили.
Это было ужасно. Это было так ужасно, что мне пришлось сильно прикусить язык, чтобы не сказать этого.
— Я знаю, что он тоже это знал, — сказала она. — Что я выжила не просто так. Чтобы присматривать за Лахором. Кому-то это было нужно. Но он был очень занят. Я никогда не получала ответов на свои письма.
Ее взгляд снова переместился на меня, в нем появился интерес, который я всю жизнь училась распознавать.
— Странно, что никто не знал, что его кровь течет в тебе.
Она сделала шаг ближе, и я сделала шаг назад.
— Как странно с его стороны, — пробормотала она. — Оставить в живых дочь, самое близкое звено в его роду, когда столь многие были приговорены к смерти за гораздо меньшие преступления. — Ее ресницы затрепетали. Еще шаг — теперь она была так близко, что я могла чувствовать тепло ее тела от обнаженной кожи, нежной, как у вампира.
— Наполовину человек, да? — прошептала она. — Я чувствую это. — Ее пальцы потянулись к моей щеке, челюсти, горлу…
Моя рука переместилась на клинок.
— Отойди, Эвелина.
  
Ее нос коснулся моего, она подняла свой взгляд на меня, когда ее полные губы скривились в усмешке.
— Мы — семья.
Если бы мне нужно было убрать ее сейчас, я бы вонзила клинок прямо в центр ее груди, прямо над шрамом, который мой отец оставил на ней, когда она была еще ребенком. Какая отвратительная поэтическая справедливость.