Покров для архиепископа

— Вы не должны бояться, что кто-нибудь узнает правду о гибели Вигхарда из моих уст, — заверила его Фидельма. — Но ведь, кроме меня, есть другие…
Она неумышленно кивнула в ту сторону, где стояла настоятельница Вульфрун и все еще отдавала указания своим прислужницам. Геласий заметил этот жест и нахмурился.
— Вульфрун? Как вы уже показали нам — она тщеславна. С тщеславием Рим легко может договориться. Также и с честолюбием: Себби вот-вот осуществит свою мечту, для этого все уже готово. Инэ не в счет, он теперь слуга нового архиепископа. Что же касается Эадульфа…
Он повернулся и внимательно посмотрел на саксонского монаха.
— Эадульф, — перебила она, — будучи человеком умным и нетщеславным, понимает разумность вашего предложения и не нуждается во взятках — достаточно объяснения.
Геласий склонил голову с серьезностью.
— Как и вы, Фидельма из Кильдара. Благодаря вам я узнал многое о женщинах вашей страны. Быть может, мы, римляне, и в самом деле не правы, не позволяя нашим женщинам участвовать в общественной жизни… Такой дар, как у вас, — поистине драгоценен.
— Если вы позволите мне сменить тему, Геласий, — сказала Фидельма, пытаясь не показать своего смущения. — Я просила вас об одном деле, и я бы хотела спросить, выполнена ли просьба.
Геласий широко улыбнулся и закивал.
— Вы имеете в виду мальчика Антонио, сына Нерея, что работает вместе со стариком на христианском кладбище, продает паломникам свечи?
Фидельма наклонила голову.
— Дело сделано, сестра. Юного Антонио отправили на север в Лукку, в монастырь Святого Фридиана. Фридиан — один из ваших соотечественников.
— Я слышала о Фридиане, — согласилась она. — Он был сыном короля Ольстера, вступившим на путь веры.
— Мы решили, что это будет подходящим подарком вам, сестра, если юный Антонио будет получать образование в обители, которую основал ваш соотечественник.
— Я рада за него, — сказала Фидельма. — Он прославит веру. Я рада, что смогла помочь этому мальчику.
Тут она вздрогнула, внезапно услышав крики, доносящиеся с реки. От противоположного берега отчалила большая лодка и теперь быстро скользила по широкой дуге к мосткам, где стояли они.
— Я полагаю, это ваше судно, сестра, — сказал Геласий.
Фидельму вдруг охватило смятение. Так скоро? Прямо сейчас, когда столько всего еще не сказано? Геласий заметил выражение ее лица и понял его. Он протянул ей руку и даже улыбнулся, когда она, как всегда, просто пожала ее с легким наклоном головы. Он наконец привык к этому странному обычаю ее родной страны.
— Примите наши благодарности, сестра, за все, что вы для нас сделали. Желаю вам благополучной дороги и долгой счастливой жизни. Deus vobiscum.
Он коротко кивнул Эадульфу и зашагал назад по причалу к своей лектикуле, не обратив ни малейшего внимания на настоятельницу Вульфрун, к ее величайшей досаде. Большая лодка, управляемая дюжиной рослых гребцов, подошла к самому причалу. Фидельма подняла свои искристые зеленые глаза навстречу теплым карим глазам Эадульфа.
— Ну вот, — медленно произнес он. — Вот тебе и пора.
Фидельма вздохнула, силясь унять сожаление и тоску, сдавившие ее сердце.
— Vestigia… nulla retrorsum,  [13]— тихо процитировала она стих Горация.
Эадульф не понял.
Она не стала пояснять. Вместо этого она вгляделась в его лицо, стараясь разгадать его выражение, но это ей не удалось.
— Я буду скучать по тебе, Эадульф из Саксмунда, — негромко сказала она.
— И я по тебе, Фидельма из Кильдара.
И тут она поняла, что это почти все, что они могут сказать друг другу.
Она улыбнулась, быть может немного принужденною улыбкой, и неожиданно потянулась к нему и взяла обе его руки в свои.
— Будь хорошим наставником новому архиепископу, Эадульф. Обучи его как следует обычаям вашей страны.
— Мне будет не хватать наших споров, Фидельма. Но ведь мы, наверное, чему-то научились друг у друга?
Лодка причалила. Вульфрун с двумя своими прислужницами уже погрузили свои вещи на борт и заняли места на передней скамье. Один из лодочников уложил в лодку вещи Фидельмы и в нетерпении стоял, протянув ей руку, чтобы помочь спуститься.
 
Несколько мгновений Фидельма и Эадульф молча стояли и глядели друг на друга. Фидельма первой разрушила чары — ехидно и озорно улыбнувшись, она легко перешагнула на корму лодки и села на скамью, полуобернувшись туда, где на причале остался Эадульф.
Хрипло закричали гребцы, и лодка оттолкнулась от причала. Первый момент ее несло течением, а затем раздался новый крик, весла окунулись в бурые волны и лодка быстро устремилась вниз по реке.
Фидельма подняла руку и уронила ее. Она глядела туда, где один на причале стоял Эадульф, и его фигура уменьшалась с каждым взмахом весел. Она глядела, пока он не исчез за изгибом берега.
Гребцы затянули песню, чтобы не так тяжело было работать веслами под палящим полуденным солнцем.
Фидельма тихонько вздохнула и откинулась назад на скамье, глядя на проплывающие мимо берега великой реки. Они двигались на юг, плыли мимо холмов Рима, мимо перенаселенных домов Рима, мимо тянувшихся вдоль берегов причалов, и оказались за городом, среди голых и плоских берегов — ни единой тени от дерева и ни следа цивилизации. Река была глубока, и ее извилистое русло выглядело совсем не так, как она привыкла представлять себе прекрасный великий Тибр.
Иногда по сторонам она видела поросшие соснами вершины, но чаще — голые холмы. Только изредка попадались ячменные поля, да и те небольшие. Сестра Фидельма знала — здесь недавно прошла армия императора Константина, и эта пустыня, по которому течет мутный Тибр, создана человеком, а не природой.
Насколько она помнила, река впадает в Средиземное море между двух симметричных портов, Остии и Порто, где разделяется на два рукава с темными прожилками водорослей, огибая Святой остров — Изола Сакра. Низменные статны — соляные болота — окружают этот не самый приятный вход в Рим. Однако в Остию и Порто, два старейших порта Рима, сходились корабли со всех концов света.
Пейзаж немного сменился, и вот она уже глядела на серебристо-зеленые оливы, покрывавшие склоны холмов. Оливы, уцелевшие после набегов Константиновых солдат, буйно разрослись на опустошенных ячменных полях. Фидельма обратила внимание, как непохожа эта серебристо-зеленая листва на глубокий темно-зеленый цвет пышных зарослей и тенистых рощ, что растут в более прохладной Ирландии. Там, где обрамленные фуксиями тропинки спускаются к серым гранитным валунам в шафранных пятнах лишайника на каменном побережье. Там, где просторные зеленые холмы и глубокие темные болота, а вокруг — заросли ежевики и вереска и ощетинившиеся крапивой тисового леса, где в подлеске орешник и жимолость.
Неожиданно и с удивлением Фидельма ощутила тоску. Она почувствовала, как же ей хочется поскорее вернуться, услышать родную речь, быть на своем месте, быть дома. Как там сказано у Гомера? «Слаще нам нет ничего отчизны и сродников наших». Пожалуй, Гомер был прав.
Глядя на проплывающие мимо пейзажи, она вновь задумалась о брате Эадульфе. Ее тревожило, отчего ей стало вдруг так грустно, когда они прощались. Не слишком ли большое значение она придает их дружбе, тому, что между ними было, — или тому, что могло бы быть? Прав ли был Аристотель, когда сказал, что дружба — это одна душа, живущая в двух телах? Поэтому она и чувствует сейчас пустоту, словно в ней чего-то не хватает? Фидельма сжала губы, досадуя на саму себя. Она всегда старалась разобраться в своих отношениях к людям — разум позволяет умерить чувства. Иногда она понимала, что больше не различает, где само чувство, а где его логическое обоснование. Анализировать чувства других казалось гораздо проще, чем понять свои собственные. Кто это сказал — «Врач, исцели самого себя»? Она не могла вспомнить. В ее языке была старая пословица: «Всякий увечный — врач». Кто же этого не знает?
Фидельма стала дальше смотреть на проплывающие берега реки, покрытые бледной растительностью. Снова они напомнили ей о пышной густой зелени Ирландии. Глядя назад, туда, где далеко за излучинами реки остался Рим, она еще на мгновение подумала об Эадульфе.