Покров для архиепископа

Фидельма подождала, пока они скроются в толпе, легко вздохнула и вышла из дворца на раскаленные солнцем мраморные ступени у подножия великолепного фасада. Римское солнце обдало ее жаром, так что ей пришлось остановиться и перевести дух. После прохлады каменных стен дворца оказаться в самом зное римского полдня — словно попасть из холодного бассейна в горячую воду. Фидельма поморгала и сделала глубокий вдох.
— Сестра Фидельма!
Она повернулась, посмотрела на толпу поднимающихся по ступеням людей и прищурилась, ища, откуда донесся этот знакомый глубокий баритон. От толпы отделился молодой человек в грубой бурой домотканой одежде, с римской тонзурой, что зовется corona spina— «терновый венец», и помахал Фидельме рукой. Это был красивый мужчина одного с ней роста и одних лет, сложением больше походивший на воина, чем на монаха. Здороваясь с ним, сестра чувствовала, как ее лицо растягивает улыбка, и сама не понимала, отчего при виде его ее охватывает такая радость.
— Брат Эадульф!
Эадульф был ее товарищем в долгом и однообразном путешествии из королевства Нортумбрии. Он работал секретарем и переводчиком при Вигхарде, назначенном архиепископе Кентерберийском. Подружились они на синоде в монастыре святой Хильды в Стренескальке, в предместьях прибрежного города Витби, где им пришлось вместе раскрыть зловещую тайну убийства настоятельницы Этайн из Кильдара. Их способности дополняли друг друга: Эадульф раньше был потомственным герефа, или мировым судьей, в Саксмунде, пока его не обратил в веру ирландский монах по имени Фурса и не отвез в Ирландию, в Дурроу, где он и прошел послушание. Эадульф разбирался и в медицине, так как учился в знаменитой школе врачевателей Туайм Брекайне. После этого два года он прожил в Риме, отказался от колумбанского канона и предпочел римский, а потом вернулся на родину. На синоде в монастыре святой Хильды он выступал на стороне Рима и Кентербери, Фидельма же приехала, чтобы поддержать своих земляков, ирландских монахов из Линдисфарна и Ионы.
Молодые монах и монахиня стояли на нагретых солнцем белых мраморных ступенях Латеранского дворца и улыбались друг другу, радуясь случайной встрече.
— Как твоя миссия, Фидельма? — спросил Эадульф. — Ты уже встретилась с Пресвятым Отцом?
Фидельма покачала головой.
— Нет, только с епископом. Он назвал себя номенклатором, и он уполномочен рассмотреть мое прошение из Кильдара и решить, нужно ли беспокоить Пресвятого Отца или нет. Похоже, этих чиновников, которые окружают папский престол, даже не волнует, что это личное письмо Его Святейшеству от Ультана Армакского.
— Кажется, ты недовольна.
Фидельма хмыкнула, соглашаясь.
— Эадульф, я человек простой. Я не люблю всю эту суетную пышность и светские церемонии. — Она указала вытянутой рукой на окружавшие их роскошные строения. — Ты помнишь, что сказано у Матфея? Господь учил: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут…» Наша вера проста, и для нас мирские сокровища только застят свет.
Брат Эадульф прикусил губу и покачал головой с ироничным осуждением. Его лицо было серьезно, но взгляд слегка насмешлив. Он знал, что Фидельма не только умна, но и прекрасно образованна, что у нее в подтверждение довода всегда наготове цитата из Писания.
— Римляне берегут эти сокровища не из-за их цены и даже не из-за веры, а потому, что это их история, их прошлое, — возразил он. — Если Церковь призвана готовить человека к иному миру, при этом существуя в мире земном, — то неужели она не должна быть от мира сего, со всей его пышностью и прочим?
Фидельма немедленно возразила:
— Да, но Матфей говорит, что никто не может служить двум господам: можно или любить одного и ненавидеть другого, или же быть верным другому, но презирать первого. Нельзя служить и Богу, и Маммоне. Те, кто живет в этом прекрасном дворце и выставляет напоказ мирское великолепие, видимо, ставят Маммону прежде Бога.
Казалось, брат Эадульф был слегка ошарашен.
— Ты говоришь о дворе Пресвятого Отца? Нет, Фидельма, этот роскошный дворец — не только наследие христианства, но и памятник прошедших веков Рима. Где бы ты ни оказался в Риме, ты стоишь посреди истории.
 
Фидельма усмехнулась.
— Где бы ты ни оказался, у любого места на свете есть история, и она важна для кого-то, — ответила она сухо. — Я помню, как стояла на голом холме Бен Эдайр, там, где после великой битвы при Габхре было предано земле израненное тело Оскара, сына Ойсина. Я видела груду камней на могиле Айдин, вдовы Оскара, что умерла от горя, увидев тело своего погибшего мужа. И, ты знаешь, сложенные грудой серые камни способны поведать о горестных и славных событиях не хуже, чем этот большой дворец.
— Но посмотри, — с жаром воскликнул Эадульф, указывая на великолепное здание дворца и пристроенную к нему базилику Святого Иоанна. — Это же самое сердце христианской Церкви. Вот уже триста лет здесь обитает наместник Христа на Земле. Здесь в каждом кирпичике, в каждом кусочке мозаики — память веков!
— Да, нельзя не признать — восхитительные постройки.
Эадульф покачал головой, недоумевая, как можно оставаться столь равнодушной.
— Когда император Константин триста пятьдесят лет назад передал дворец и земли Мильтиаду, тогдашнему Епископу Римскому, чтобы тот мог построить в городе собор, — уже тогда у дворца была история!
Фидельма молча внимала.
— Этот дворец когда-то принадлежал древнему патрицианскому роду Латеранов. Когда жестокий император Нерон преследовал христиан, его враги организовали заговор, чтобы убить его. Главой заговорщиков был Гай Кальпурний Пизон — консул, блестящий оратор и просто очень богатый и знаменитый человек. Но заговор раскрыли и всех его участников схватили и приговорили к смерти; некоторым пришлось самим лишить себя жизни, ибо смерть от рук палача — это бесчестье для истинного патриция. Кроме Пизона, в их числе был и Петроний Арбитр, создатель «Сатирикона», и поэт Лукан, и философ Сенека, а еще среди этих великих умов был Плавтий Латеран, владелец дворца. У него конфисковали все имущество, а самого казнили.
Фидельма взглянула на роскошный фасад все с тем же неодобрением.
— Это очень красивое здание, — негромко сказала она. — Но цветущая долина, или высокая гора, или скала, открытая всем ветрам, — красивее. Потому что это красота истинная, красота природы, не стесненной временными сооружениями человека.
Эадульф печально посмотрел на нее.
— Сестра, я раньше не замечал за тобой такой ограниченности.
Фидельма подняла бровь и покачала головой.
— Да нет. Ты провел эти два года в Риме с пользой — приобрел знания. Но, восхваляя этот дворец, ты забыл упомянуть, что тот самый дворец Латеранов был разрушен, и Мильтиад построил новый на его развалинах. Еще ты забыл сказать, что за последние двести лет эти здания перестраивались дважды, особенно после того, как два века назад их до основания разрушили вандалы. Где же та сохранность в веках, о которой ты говорил? Это не более чем временные памятники.
Эадульф взглянул на нее расстроенно и удивленно.
— То есть ты знала их историю? — воскликнул он с упреком, не отвечая на ее замечание.
Фидельма красноречиво пожала плечами.
— Я расспросила одного из служителей в базилике. Но раз тебе так хотелось поделиться своими знаниями… — Она сделала гримаску, но, заметив на его лице обиду, с виноватой улыбкой коснулась его плеча. Вдруг на ее лице появилось озорное выражение. — Видишь ли, брат Эадульф, я всего лишь говорю о том, что наши храмы — только временные постройки по сравнению с великим храмом природы, который мы так часто портим своими жалкими сооружениями. Как раз недавно я подумала — интересно, как выглядели семь холмов этого великого города до того, как были погребены под зданиями?
Лицо сакса было по-прежнему недовольным.
— Эадульф, ну не сердись, — ласково попросила она, уже сожалея, что задела его самолюбие. — Я остаюсь при своем мнении, но мне действительно интересно все, что ты рассказываешь о Риме. Я уверена, что ты знаешь еще много интересного об этом городе. Пойдем, прогуляемся немного, и ты расскажешь мне что-нибудь.