Никогда не называй это любовью

Анна густо покраснела, ее лицо вытянулось.
– Лучше уж быть лицемеркой, нежели кое-кем… Сказала бы я…
Кэтрин отозвалась ледяным голосом:
– Если ты собираешься увезти с собой девочек, то по крайней мере при них попрощайся со мной должным образом.
Она протянула сестре руку, пытаясь выдавить из себя улыбку в надежде, что скоро забудет о заплаканном лице Норы и о Кармен, которая никак не могла скрыть возбуждения от предстоящей поездки. Ведь в Лондоне был Джералд, а Кармен обожала брата. И поездка в столицу сулила ей намного больше развлечений, нежели мама, имеющая привычку закрываться в гостиной и просить, чтобы ее не беспокоили, когда приезжал мистер Парнелл. Она не сомневалась, что мистер Парнелл приедет и в Брайтон. В Лондоне наверняка будет веселее!
  
– Мамочка, не забудь сказать новой няне, что Клер не ест овсянку. От нее малышку тош-тош-тошни-и-ит…
Из глаз Норы хлынули слезы, и Кэтрин, нежно целуя ее, сказала:
– Конечно же, дорогая, я не забуду об этом. А ты не расстраивайся, ведь ты уезжаешь в Лондон не навсегда. Кармен, ангел мой, веди себя хорошо. Ты и в самом деле школьница, несмотря на то, что говорит тетя.
Карета уехала. А вместе с ней ее взрослые дочери. Но ведь с ней остались Клер и малышка Кэти. Клер была очень умная девочка. Ее голова с копной мягких каштановых волос до боли напоминала ее отца. Кэти же являла собой пухленький комок лукавства и озорства.
Действительно, женщине никогда не угодишь, думала Кэтрин. Ну с чего ей горевать о троих уехавших от нее детях? Ведь это естественно и правильно, что взрослые дети уезжают из родного дома… С ней же остались две малышки, которых она любит безмерно.
Беспредельное счастье наступило тогда, когда они обосновались в брайтонском доме. Сейчас они действительно считали себя мужем и женой. У Чарлза был кабинет, который он оборудовал в задней части дома, в комнате, окна которой выходили в поле. А огромная супружеская спальня окнами выходила на море. И они проводили там много счастливых мгновений. Ибо от кого им теперь скрываться? Слуги были преданные, а дети слишком маленькие, чтобы разобраться, что к чему. Вилли ни разу не приезжал к ним. Как и Джералд. Кэтрин давно было известно, что он пошел в своего отца, причем унаследовав не лучшие его качества. И это глубоко печалило ее. А Нора писала письма, полные тоски по дому.
И в то же время Кэтрин была счастлива. Этот год оказался успешным, и мистер Гладстон сдержал свое обещание, наконец пригласив Чарлза в Хаварден. Вернувшись оттуда, Чарлз сказал, что визит увенчался огромным успехом. Мистер Гладстон выразил свою решимость проследить за тем, чтобы билль о гомруле прошел при его жизни. И действительно, казалось, что все эти долгие годы лишений, напряженной работы и борьбы будут наконец вознаграждены.
– А тогда мы возьмем Клер и Кэти и уедем за границу, – сказал Чарлз. – Я уйду из политики. Ты будешь рада этому?
Кэтрин посмотрела на его усталое, осунувшееся лицо, в его темные бездонные глаза, горевшие от возбуждения.
– Я буду очень рада этому. Только боюсь, что ты не выйдешь из всего этого живым.
– О, меня не так-то просто убить.
– Единственное, на что я надеюсь, – это то, что ирландский народ будет благодарен тебе.
– Полагаю, в один прекрасный день они воздвигнут мне памятник. Но кого волнуют памятники? Я хотел бы увидеть свою страну процветающей, богатой и чтобы в ней царили справедливые законы. Чтобы люди всегда были сыты, а не питались гнилой картошкой. Дети научились бы читать и писать, а зимой носили бы теплую обувь. Чтобы матери не выбрасывали только что родившихся детей в сточные канавы. Чтобы никто не лежал на улице, умирая под холодным дождем. Чтобы суда, увозящие эмигрантов, не увозили столько молодежи. Мне часто снится один и тот же сон: я вижу женщин, рыдающих на набережной Корка. Я просыпаюсь, и их плач подолгу потом звучит у меня в ушах. Но больше так не будет! Пэдди, Джонни и Майк смогут остаться дома, жениться на своих возлюбленных и ухаживать за стариками родителями.
– Это мне очень напоминает страну Утопию.
– Нет, это не Утопия, а достойная, процветающая страна с честным правительством. Во всяком случае, я не верю в Утопию без народа. Такого вообще не бывает. – Он улыбнулся. – Ну, если не считать нас с тобой.
Кэтрин тоже улыбнулась.
– Будет очень странно со стороны парламента, если он не станет рассматривать ирландский вопрос. Намечаются ли прения в будущем?
– Ну, дорогая, зачем тебе беспокоиться об этом теперь? Тем более зачем заглядывать в будущее? Я вообще не стал бы этого делать, не будь я настроен столь оптимистично.
Даже сейчас его оптимизм оказался преждевременным. За день до Рождества, когда на море разыгрался свирепый шторм и от яростных порывов ветра в оконных переплетах дребезжали стекла, раздался звон дверного колокольчика и на пороге появился мужчина, держащий в руке листок бумаги, очень похожий на юридический документ.
Документ оказался исковым заявлением в суд о разводе, О'Ши против О'Ши и Парнелла.
Кэтрин была настолько сбита с толку и ошарашена, что не смогла дождаться вечера, когда должен был вернуться домой Чарлз. Она села на дневной поезд до Лондона и, зная, что Чарлз находится на парламентских прениях, отправила туда записку с просьбой, чтобы он срочно вышел и встретился с ней.
По иронии судьбы все это очень напоминало их первую встречу, но уже при совершенно других обстоятельствах.
Как только Чарлз увидел выражение ее лица, он спросил с тревогой:
– В чем дело? Что случилось? Что-то с кем-нибудь из детей?
Она взяла его за руку. Даже здесь, во дворе парламента, за ними внимательно наблюдали.
– Мы можем где-нибудь поговорить? Чарлз, Вилли наконец сделал это! Он возбудил дело о разводе!
Несколько секунд Чарлз молчал. Потом с облегчением проговорил:
– Ты так напугала меня, Кэт! Я подумал, что с кем-то из детей случилось несчастье!
Она изумленно посмотрела на него.
– Ты что, не понимаешь, что произошло?!
– А что в этом особенного? Разве не этого мы с нетерпением ожидали столько лет? Разве не этого нам обоим хотелось?
Она внимательно рассматривала выражение его лица, которое так хорошо знала. Он и в самом деле был обрадован и приятно взволнован. Но, может быть, за этим возбуждением скрывалась подозрительность, скрытность, осторожность?
– Подожди, я только возьму пальто и саквояж. Мы поедем домой, а по пути поговорим.
Проезжая по веселым, праздничным улицам, украшенным в честь Рождества, а потом ожидая поезда на вокзале Виктории, Кэтрин испытывала страшную головную боль. Ей по-прежнему казалось, что все наблюдают за ними. Она словно воочию видела листок бумаги, лежащий в ее сумочке, – исковое заявление в суд о разводе, О'Ши против О'Ши и Парнелла. Когда они с Чарлзом вместе появлялись на людях, она непременно высоко держала голову. Теперь же ее шея болела от страшного усилия.
Наконец они устроились в удобном купе, и, как только дверь купе закрылась, Кэтрин взволнованно заговорила:
– Чарлз, а что будет с тобой? Ведь этот скандал уничтожит всю твою работу! И как ирландцы воспримут тот факт, что их лидер является ответчиком на суде в деле о разводе?
Он нежно посмотрел на нее, и этот взгляд чуть не разбил ее сердце.
– Бог с тобой, Кэт, ты думаешь только обо мне! Подумай лучше о нас, о Клер, о Кэти. – Он даже не собирался отвечать на ее вопрос о том, что ожидает его.
– Неужели ты не понимаешь, что почти все ирландцы – католики? – возбужденно продолжала она. – Священники и епископы станут твоими злейшими врагами, а ведь не думаешь же ты, что люди не прислушаются к словам своих пастырей?! Этого нельзя допустить, когда ты так близок к успеху! На следующий год это не имело бы никакого значения, но теперь… – Ее голос стал срываться от волнения. – Я не сомневаюсь, что Вилли на этот раз превосходно справится со своей задачей. Он недаром выбрал именно этот момент.
  
– Ты считаешь, что именно поэтому Вилли поборол угрызения совести насчет своей религии?