Никогда не называй это любовью

– «Таймс» непременно принесет тебе извинения, – сказала она.
– Разве ты не помнишь, как я сказал, что рано или поздно они будут вынуждены извиниться? Разве все это не свидетельствует о том, что английский общественный строй не так уж непогрешим?
Кэтрин слишком долго оставалась в сильнейшем напряжении, чтобы быстро успокоиться.
– Ты уверен, что Пиготт завтра признается?
  
– Если бы ты видела его сегодня, то у тебя бы не возникло никаких сомнений в этом. Сэр Чарлз буквально лишил его дара речи. Бедный ничтожный мерзавец… У него в Дублине семья, и он чувствует угрызения совести и свою вину перед ней. Он, конечно, скажет, что совершил все ради своей семьи.
– Если его дети пойдут по стопам своего отца, то им лучше умереть с голоду, – пылко проговорила Кэтрин.
– Кэт, ну нельзя же быть такой мстительной!
– Да ты посмотри, что он с тобой сделал! – вскричала она. – Целый год тебя подозревали Бог знает в чем! Со всех сторон на тебя выливали целые бочки грязи! И как ты только можешь испытывать сочувствие к нему или к кому-то из его родных?
Чарлз шутливо сдвинул брови.
– А я-то подумал, что у нас с тобой будет небольшой праздник, дорогая… Может быть, мне спрятать шампанское для более подходящего случая?
Как всегда, ее гнев вмиг прошел и ей стало совестно.
– Прости, прости меня, я не хотела вести себя как сварливая старуха!
– Ты? Сварливая старуха? Ну, мне лучше знать, кто ты есть на самом деле.
И необыкновенное спокойствие в его голосе смыло без следа ее мстительное настроение. Ведь, слава Богу, все кончилось удачно, беды не случилось. От выпитого шампанского они почувствовали уверенность, спокойствие и с оптимизмом заговорили о будущем, о котором так редко осмеливались даже мечтать. Когда умрет тетушка Бен, а это случится очень скоро, ибо недавно ей исполнилось девяносто семь лет, Кэтрин продаст Уонерш-Лодж и купит дом в Брайтоне. Ей всегда нравился Брайтон, близость моря. Тем более теперь превосходное железнодорожное сообщение от Лондона до Брайтона. Если бы им удалось подыскать себе дом в самом уединенном уголке этого города, поближе к холмам… тогда было бы меньше прохожих, меньше зевак…
– Значит, мы будем вместе, Кэт?
– Конечно, дорогой! Разве я не твоя жена? Разве мы с тобой не супружеская пара, как много-много других людей?
– Я бы очень хотел уехать из дома рядом с Риджентс-Парком. Этот особняк никогда не был для меня домом.
– И Вилли никогда не омрачит наш дом своим присутствием, – погруженная в свои мысли, продолжала Кэтрин.
– Мне кажется, ты читаешь сейчас миссис Генри Вуд, дорогая моя.
– И Ирландия добьется гомруля, и тогда мы заживем счастливо.
– Разве когда-нибудь люди жили счастливо?
– Не знаю. Но мы обязательно это узнаем.
Увы, ничто на свете не проходит без огорчений, поэтому на следующее утро свидетель Ричард Пиготт не явился в суд. Все это походило на загадку, которая никогда не будет разгадана.
– Где свидетель? – вопросил председатель комиссии.
Главный прокурор ответил:
– Господа, насколько мне известно, никто понятия не имеет о местонахождении свидетеля. Мне сообщили, что мистер Соумс посылал за ним в отель, но там свидетеля не оказалось, не было его там со вчерашних одиннадцати часов вечера.
Адвокат ответчика, сэр Чарлз Рассел, поднялся со своего места:
– Господа, если произошла какая-либо задержка с появлением свидетеля в суде, то я должен просить вашу светлость немедленно издать постановление о его аресте.
Председатель комиссии ответил, что немедленно займется этим.
Но прежде чем постановление было подписано, поступили сведения о том, что мистер Пиготт в присутствии сержанта ирландской полиции мистера Шаннона предыдущим вечером сделал официальное заявление прямо в своем отеле. Этот жалкий человек признался в том, что письма были подделаны им в собственных целях.
Он не смог устоять перед приманкой, предложенной мистером Хьюстоном, секретарем ирландского патриотического союза верноподданных, который собрал доказательства того, что преступление совершили националисты. Он составил памфлет под названием «Парнеллизм без маски» и предложил своему старому приятелю Ричарду Пиготту, этому простодушному, бесхитростному и вечно нуждающемуся в деньгах малому, хорошие деньги за любую улику, которую тот смог бы состряпать против Парнелла и партии националистов. А особенно он не поскупится заплатить за какие-нибудь документы. Собрав необходимое количество гиней на дорожные расходы, мистер Пиготт появился в Париже и намекнул мистеру Хьюстону, что обнаружил обличающие документы, находящиеся в некоей черной сумке, по неосмотрительности забытой кем-то из «невидимых», которые виновны в убийствах в Феникс-Парке. Среди этих документов были также письма, подписанные Парнеллом и Патриком Иганом.
Мистер Хьюстон, придя в неописуемый восторг, взял эти письма, заплатив за них мистеру Пиготту шестьсот фунтов, что, безусловно, являлось целым состоянием для этого нищего мерзавца, и отправил это «богатство» в Англию.
Поразительно было то, что у главного редактора «Таймс» достоверность этих писем почти не вызвала сомнений и желания проверить факты. Он обсудил этот вопрос с юрисконсультом «Таймс» и с графологом, после чего они устроили страшную атаку на такого знаменитого и выдающегося человека, как лидер ирландской партии.
История эта попахивала весьма дурно, а влиятельная «Таймс» не получила никакого удовольствия от того, что ей пришлось приносить сдержанные извинения:
«Мы считаем своим долгом выразить наши глубочайшие и искренние сожаления, что были вынуждены опубликовать письма касательно мистера Парнелла».
Спустя несколько дней история мистера Пиготта плачевно завершилась в Мадриде. Опозоренный и убогий, он застрелился в спальне отеля.
А мистер Парнелл на короткое время стал национальным героем Англии – страны, которую он люто ненавидел. Где бы он ни появлялся, везде его встречали с восторгом и овациями. Когда же он поднялся со своего места в парламенте, чтобы произнести речь, зал встретил его громкими аплодисментами. Все члены либеральной партии в знак почтения к нему встали. Мистер Гладстон повернулся и лично поклонился ему, демонстрируя всему парламенту, что он по-прежнему непоколебимо поддерживает Парнелла и билль о гомруле. По правде говоря, на тот момент мистер Гладстон был всего-навсего лидером оппозиции, но это не могло продолжаться вечно. Консерваторы, весьма вероятно, проиграют следующие выборы, зато потом старик – мужественный и непоколебимый, несмотря на возраст, – вернется на свой пост.
Обо всем этом и размышлял Парнелл под грохот оваций. Но если он и испытывал небывалый подъем, то не показывал этого. Он стоял с гордо поднятой головой, возвышаясь над толпой и с нетерпением ожидая, когда все рассядутся по своим местам. Инцидент, из-за которого все аплодировали ему, завершился. Теперь предстоит заниматься более важными делами.
Спокойный, уверенный в себе, бесстрастный и излучающий какой-то сверхъестественный магнетизм, Чарлз ждал. И когда наконец аплодисменты затихли, он произнес тихим, спокойным голосом:
– Ответьте мне, есть ли здесь кто-нибудь, кто осмелится встать со своего места или сидя, кивком головы или словом, сказать, что он верит в то, что существуют хоть малейшие сомнения в том, что эти сфабрикованные письма не были написаны и подписаны мною?!
И снова зал разразился аплодисментами и ободряющими криками, а когда все опять стихло, пышущий энтузиазмом Тим Хили поднялся и сказал, что лично его никогда не волновали обвинения со стороны «Таймс». Так пусть ирландская партия вслед за своими отцами продолжает великое дело и пусть те, кто оклеветал Джона Митчелла, Смита О'Брайена, Эммета и Вульфа Тона, продолжают свою гнусную клевету и политические преступления – этим они сделают себе только хуже, поскольку ирландская партия сохранит за собой полное доверие своих соотечественников и будет продолжать гордо нести знамя ирландского народа. И никому не дано опорочить это знамя!