Никогда не называй это любовью

– Чарлз, неужели ты даже не скажешь мне «до свидания»?
– Если я и попытаюсь это сказать, то не выйдет ли это у меня слишком печально?..
Он вышел из комнаты и молниеносно спустился по лестнице, перескакивая на длинных ногах сразу через две ступеньки. Спустя несколько секунд хлопнула дверь.
Чарлз ушел. Теперь она могла спокойно разрыдаться.
  
Глава 12
   
Вернулся Чарлз через три дня. Вилли, получив от него телеграмму, ожидал гостя дома. Оба тут же погрузились в дискуссию по поводу того, что предполагалось назвать Килмейнхэмским соглашением. Вилли заявил, что Чемберлен на его стороне и он убежден: Гладстону необходимо лишь представить несколько конкретных условий, которые тоже следует обговорить. Он предполагал составить документ сегодня же ночью, чтобы его можно было отправить первой утренней почтой.
Они разложили бумаги на обеденном столе в столовой и просидели над ними всю ночь. Кэтрин, которая в иных обстоятельствах, следила бы за подобными действиями с острым интересом, на этот раз едва слушала то, о чем говорят мужчины. Фермеры-крестьяне, аренда земли, поправка к биллю о земле, обещание положить конец насилию… Эти слова ничего не значили для нее, ибо она отчаянно боялась, что умрет ее дитя. Жизнь этого крошечного комочка висела на волоске: девочка еле слышно плакала, едва дышала, и для Кэтрин это скорбное зрелище было невыносимо. Сейчас она не думала даже о Чарлзе. Мысли о нем подождут, несмотря на то что и сам он вызывал у нее тревогу, ибо выглядел совершенно больным и изможденным до неузнаваемости.
В половине одиннадцатого вечера она встала и отправилась наверх.
– Нет, пожалуйста, останься, Кэт, – запротестовал Вилли. – Нам хотелось бы выслушать и твою точку зрения. От нее тоже может быть польза. Чем больше голов, тем лучше.
– Извини, но я должна пойти к ребенку.
– Она что, хуже себя чувствует, миссис О'Ши? – спросил Чарлз.
– Боюсь, что да.
Вилли, похоже, это почти не волновало.
– Неужели сиделка не сможет присмотреть за ней еще час-другой?
– Мне хотелось бы сделать это самой.
Кэтрин едва осмеливалась взглянуть в карие глаза, пристально наблюдавшие за ней при свете лампы. Ее глаза умоляли: «Пойдем со мной наверх. Давай вместе посмотрим на наше дитя…» Казалось, она вот-вот в отчаянии закричит: «Ну пусть хоть раз Ирландия подождет!»
Она поспешно вышла из столовой и направилась наверх. Сиделка сообщила, что, похоже, девочке стало немного лучше. Она проглотила несколько ложек молока и заснула.
– Дайте я возьму ее на руки, – сказала Кэт.
– Вы хотите поднять ее? По-моему, ей вполне удобно.
– Если она умрет, – с каменным лицом проговорила Кэтрин, – то пусть уж у меня на руках. А вы можете идти спать.
Это было самое долгое бодрствование Кэт у постели ребенка: она просидела до самого рассвета. Когда уже забрезжило утро, она услышала шаги поднимающихся наверх мужчин. Видимо, они завершили свои дела.
До нее донесся голос Вилли:
– Вам следовало бы немного поспать, Парнелл, перед тем как вы снова уедете.
И шаги его послышались в коридоре: Вилли направлялся к себе. Он даже не потрудился зайти поинтересоваться, как себя чувствует девочка. Наверное, из-за тишины в детской он решил, что Кэтрин и малышка спят, и решил их не будить.
Чуть позже раздался тихий стук, такой знакомый стук…
Она, не вставая со стула, прошептала «Войдите», и в детскую стремительно вошел Чарлз. Он огромными шагами пересек комнату и, опустившись на колени, внимательно посмотрел на маленькую головку в обрамлении темных волос, которая покоилась на груди у Кэтрин.
– Ну, как она?
Уже примерно час Кэтрин мучительно прислушивалась к еле слышному дыханию ребенка.
– Боюсь, что очень плохо.
– Можно, я посмотрю на ее лицо?
Она развернула ребенка так, чтобы на его лицо упал свет, и заметила, как крошечные веки на мгновение вздрогнули. Потом по бледному личику прошла судорога, и оно стало спокойным.
Она умерла. Ей было всего девять недель от роду.
Помолясь, Чарлз с нежностью произнес:
– Можно, я положу ее в кроватку, Кэт?
– О нет, нет!
Но он все-таки взял крошечное тельце из рук Кэтрин и положил его в колыбельку. Впервые он держал на руках свою дочь… когда она уже умерла.
Затем он вновь опустился на колени возле Кэтрин и, обняв, прижался к ней. Они довольно долго сидели, не двигаясь, в полном молчании. Камин догорел, и последние угольки, потрескивая, затухали, превращаясь в пепел. За окнами запели первые утренние птицы. Наступило апрельское утро, которое скоро станет прекрасным солнечным днем.
– Держись, Кэт. Я знаю, ты сильная.
– Тебе, наверное, пора возвращаться в тюрьму?
– Да, ведь меня отпустили под честное слово. Но я там не пробуду долго.
– Где… где бы ты хотел, чтобы ее похоронили?
– Где-нибудь здесь, недалеко. Я скоро приду на ее могилу.
Кэтрин в отчаянии прижалась к нему.
– Ну как я могу отпустить тебя сейчас? – воскликнула она.
Он взял ее за руки.
– Не надо так страдать, не надо! Ведь и страданиям должен быть предел, дорогая!
Он за подбородок приподнял ее голову, прижался губами к ее рту и спустя мгновение ушел. Она так и осталась сидеть на стуле, слушая, как хлопнула за Чарлзом дверь, потом раздался шорох колес экипажа, голос Партриджа, подгонявшего его к дверям по усыпанной гравием дорожке, и наконец крик Эллен:
– О мистер Парнелл, вы уезжаете так скоро?
– Мне необходимо вернуться в мою уютную камеру, Эллен. Но на этот раз ненадолго, – отвечал голос Чарлза.
«Ненадолго…» – это были единственные слова, эхом раздавшиеся у Кэтрин в голове – больше она не слышала ничего. Как он только смел сказать ей, чтобы она держалась, чтобы была сильной? Как можно требовать от нее такого? Она не представляла, как не представляла и того, сможет ли вынести это…
Кармен и Нора рыдали в безутешном горе, узнав о смерти их маленькой сестренки. Они долго смотрели на нее, на маленькую куколку, одетую в белое. В эту ночь Нора отказалась молиться. И бесполезно было увещевать ее, убеждая, что она должна попросить Господа присмотреть за маленькой Софи Клод.
– Мы сами должны были лучше присматривать за ней! – рыдала она.
Несколько дней Вилли ходил почерневший и мрачный, но поскольку он так и не смог полюбить больного ребенка, то и не смог долго притворяться, что пребывает в безутешной скорби. Он приказал похоронить девочку на кладбище Числехерст, а спустя некоторое время из Ирландии пришло письмо от его матери:
 Моя дорогая Кэт. 
 Мы все разделяем ваше неутешное горе в связи с утратой малышки Клод. Но, в отличие от вас, мы что есть сил боремся с печалью и должны бороться с ней всегда! Епископ написал Вильяму письмо, где выразил свои соболезнования в связи со смертью вашего дорогого дитяти. 
 Остаюсь всегда с вами, с любовью Мэри О'Ши. 
Потом из Дублина пришло письмо от единственного любимого ею человека:
 Я постоянно думаю, как отчаянно одиноко тебе сейчас в твоем неутешном горе. О, как бы мне хотелось находиться теперь рядом с тобой, чтобы утешить тебя, но единственное, чем я обладаю, – это несокрушимая надежда и вера, что наша разлука не продлится очень долго. Как ужасно даже представить себе, что в эти самые печальные дни твоей жизни никого нет рядом с тобой… 
Большим облегчением было для Кэт отправиться к тетушке Бен, которую она почти не навещала из-за болезни малышки. Тетушка Бен проявила необыкновенный такт и чуткость. Она сказала, что было бы очень жаль в такую прелестную весеннюю погоду сидеть в четырех стенах, и предложила сесть в карету, заехать в Уонерш-Лодж за девочками, которым, как она выразилась, нечего сидеть сегодня за уроками, и вместе с ними отправиться в долгую прогулку по окрестностям. Девочки пособирают первоцветы, а потом они все вместе заедут на могилку бедняжки Софи, и девочки возложат на нее цветы. От этого у них сложится впечатление, что их младшая сестренка тихо покоится среди цветов, а не в холодной, сырой земле.