Поминки

До середины восьмидесятых, кажется, всё было неплохо. Впрочем, помню, часто приходили гости, ровесники родителей, обсуждали какие-то важные проблемы. Сейчас могу фантазировать, но на самом деле не помню, о чем именно говорили. Может, о чем-то подобном стали говорить и мы, повзрослев, в конце девяностых, в нулевые, десятые – люди всегда недовольны настоящим, не зная, что дальше зачастую бывает еще хуже.
  
Потом началась перестройка со статьями в газетах, передачами по телевизору о том, как было плохо в прошлые семьдесят лет. А теперь станет лучше. Родители, да и вообще многие вокруг, воодушевились, на деле же вместо дефицита сыра, сосисок, мяса без костей, кофе появились талоны на почти все продукты, и талоны эти еще нужно было отоварить; началась борьба с алкоголизмом с помощью ограничения его продажи, и тут же появились настоящие, грязные и злые, в прямом смысле потерявшие человеческий облик алкаши; киношные Афоня и сосед Бусыгина из «Осеннего марафона» стали казаться милым напоминанием о безобидных, забавных выпивохах. А следом повылезали наркоманы.
Теряясь в настоящем, люди вспоминали о корнях, и советский народ распался на десятки тех народов, из каких был когда-то слеплен. Или сплетён. Границы между республиками, которые раньше и не замечали, стали важными; оказалось, их определили несправедливо. Армяне стали мешать азербайджанцам, а азербайджанцы армянам, месхетинцы узбекам, киргизы таджикам. И всем им – русские.
Из друзей русские мгновенно превратились в оккупантов.
Ну, наверное, не мгновенно. Тлело. Но тление может остыть, а может стать пламенем, если подбросить горючего. Здесь вот стало, превратилось в пожар…
Один очень популярный литератор, имя которого теперь лучше не произносить, не так давно, хотя и в иной уже реальности – в своей программе на не существующей теперь радиостанции – сказал: плохо, что нынешние писатели увязли в девяностых, в еле выживающих родителях, в заброшенных детях, выясняют отношения со своим детством. Скучно, мол. И добавил, что ждет, когда я, Роман Сенчин, начну писать фантастику.
Да, он меня ценит. Или ценил. В последние месяцы многое обесценилось или, наоборот, выросло в цене. Некоторые считают, что в России остались одни подонки, а последние нормальные уехали в феврале–марте. А здесь считают с точностью до наоборот.
Тогда же – «не так давно» – всё еще было более-менее, еще можно было думать о литературных стратегиях и тактиках. И, услышав сначала в эфире эти слова, а потом перечитав на сайте радиостанции, я всерьез задумался. Действительно, тридцать с лишним лет пишу, по сути, об одном и том же. Как раз о девяностых – если даже действие происходит в нулевые и десятые, о родителях, которые в девяностые еле выживали и еще умудрялись помогать моей семье, о деревне, в которой мы оказались, потеряв квартиру в те самые девяностые; да, выясняю отношения со своим детством, своей юностью, теперь вот какой-то странной взрослостью. Да, пора, показалось мне, всерьез попытать силы в другом жанре. Хоть на время покинуть эту свою исповедальность, то откровенную, то слегка прикрытую нехитрыми приемами вроде повествования от третьего лица.
В фантастике у меня наверняка ничего не получится, а вот антиутопию можно придумать. Тем более мыслишки есть, давно уже во мне поселились, не очень просятся становиться сюжетами, но и не забываются… Ну и антиутопии ведь неплохо читают – книги этого жанра в основном и занимают первые строчки рейтингов продаж, и в премиальных списках они главенствуют.
Но тут случилось двадцать четвертое февраля. И мыслишки про антиутопии, и наброски новых исповедальных вещей полетели в мусорный контейнер, который занимает всё больше места в моей голове.
О чем писать во время таких событий, какие происходят сейчас? Не в смысле постов в соцсетях, не рифмованных агиток, а в прозе, поэзии. Никто из нас, проживших большую часть жизни в относительном мире, кажется, этого не знает.
Странные события. Их с первого дня стали сравнивать с Великой Отечественной. Тоже «нацисты», тоже «защита Отечества», те же названия населенных пунктов и рек в сводках боевых действий…
В отличие от некоторых моих литературных сверстников, я не чувствую себя новым Эренбургом; я не хочу быть военкором, а тем более штурмовать Харьков, Гуляйполе или Изюм. Мне полтос, я живу в Екатеринбурге, я отслужил в армии больше тридцати лет назад и был уволен в звании рядового; я недавно похоронил родителей, и у меня вскоре должна родиться дочка. О чем мне писать?..
В феврале я закончил рассказ, который начал еще осенью, когда родители были живы, – о пятидесятилетнем сыне, который приехал ухаживать за старыми, заболевшими матерью и отцом. Хотя и от третьего лица повествование, и есть придуманные детали биографии персонажей, но автобиографический рассказ, чего уж там. Мой герой кормит мать и отца буквально с ложечки, лечит, старается веселить, эмоционально тормошит, выводит на солнышко, и они выздоравливают. Но рассказ не помог. Может, я писал медленно или без нужной страсти… И заканчивал его, давая читателям понять, что родители героя поехали в больницу умирать, он их больше не увидит.
Потом, в марте, написался еще рассказ – о том, как человек, тоже, как и я, литератор, выкладывает у себя в соцсети коротенький пост о числе погибших за первую неделю специальной венной операции. Число официальное – его огласило Министерство обороны. И на героя рассказа обрушиваются и те, кто против операции, и те, кто ее поддерживает. Он отмалчивается, и в итоге они сходятся на том, что герой рассказа провокатор и трус.
Рассказ попутешествовал по редакциям толстых журналов, в одном из них напечатали. Отзывов не последовало. Да я и не хотел отзывов – с рассказом и мной, его автором, вполне могло случиться то же, что и с героем рассказа. В неспокойные моменты истории людей могут размазать за взгляд, за движение губ, а не только за напечатанное слово. Леонида Андреева сломали бранью за «Тьму» – прекрасную философскую вещь. Но это мы видим в ней философию, а тогда: ты окарикатурил революционера! И дружно отвернулись…
Но может, реакции на мой рассказ не последовало потому, что в нем у героя как раз нет позиции? Ну и толку тогда, дескать, обращать внимание на такого героя, такой текст. Ни рыба ни мясо.
Да, сейчас нужна позиция. У меня ее нет. Твердой, какая должна быть во время подобных событий. Это не то же самое, что было в Афганистане, тем более не удержание отпадавшей части страны, как было с Чечней… Да, и там и там лилась кровь, гибли солдаты, мирные жители, разрушались дома. Но нынешнее касается народа всего, целиком.
И удивляешься, почему вокруг тебя вполне мирная жизнь, а приглядываешься – у большинства на лицах такое же удивление. Сидят в ресторанах – и удивляются, накупают в магазинах вкусную еду – и удивляются, вызывают такси при помощи приложений в смартфонах – и тоже удивляются…
Не все следят за происходящим юго-западнее России, допускаю, что некоторые и вообще ничего не знают, но тревогу чувствуют. Электричество в биосфере. Впрочем, как не знать – можно иметь разное отношение, но совершенно отстраниться от информации нынче нереально. Разве что подобно семье Лыковых уйти в глухую тайгу.
Многие мои литературные товарищи (или бывшие товарищи) пишут о событиях на востоке Украины. Большинство из них – а это люди от сорока до пятидесяти – в своих постах в интернете, в статьях вопрошают: а почему нас не призывают пусть не в действующие войска, но к работе на победу на идеологическом фронте; почему не приравнивают наше перо к штыку?
  
Но и другие мои примерно сверстники настроены воинственно. От нескольких отцов семейств, вроде бы давно успокоившихся в бытовухе мужчин слышал: «Калаш начал сниться, зовет, надо ехать…» Нашему поколению много показывали фильмов, давали книг, где мы освобождаем землю от эксплуататоров, захватчиков, восстанавливаем справедливость, где мужчины воюют и воюют, а женщины и подростки вытачивают на станках снаряды. Для победы, победы. Наверное, двадцать четвертое февраля как раз и стало сигналом к тому, что пришло время встать в строй, занять место у станков и – победить.