Поминки
Роман Сенчин
Поминки
Серия «Новая русская классика»
Художник – Андрей Рыбаков
© Сенчин Р.В.
© ООО «Издательство АСТ».
Поминки
Печка стояла.
В феврале, на другой день после похорон мамы, я увидел эти трещины. Над варочной плитой, под потолком у основания трубы. Замечал и раньше, но они были не такими широкими. А тут – рвали печку.
Каждую осень мама замазывала трещины глиной, забеливала известкой; весной глина и известка отваливались, мама замазывала и забеливала по новой.
Весной земля двигается, весной проседают дома, кренятся сараи. Но февраль – это еще не весна…
Говорят, после смерти человека сделанное им начинает разрушаться. Не всё и не всегда, хотя часто и многое. Будто смерть хочет забрать не только само тело, но и плоды его деятельности. Я не замечал, да и причин замечать не было. До этих месяцев. Теперь появились – в ноябре умер отец, через три месяца, день в день, мама.
Не они строили этот домик, клали печь, но очень много сделано ими. Надолго ли сделанное переживет их?..
И когда отпирал дверь, ожидал увидеть груду кирпичей, лопнувшую чугунную плиту, отлетевшую в сторону заслонку… Вернее, еще когда подъезжали, первым делом нашел взглядом трубу. Труба была на месте. Но она закреплена на чердаке – могла остаться, повиснув, а печка…
Печка стояла. И даже трещины вроде бы не стали шире и длиннее. На них без страха, доверчиво смотрят смешные телята с календаря на торце шкафа.
Да, прошлый, двадцать первый, был годом какого-то Быка. Страшный получился год. Но по сравнению с этим… Этот ни с каким, наверное, не сравним.
– Теперь надо огород посмотреть, – говорю и себе, и Лене, ангелу-хранителю нашей семьи.
Мы знакомы с девяносто пятого. Лена работала в Минусинском театре костюмером, я несколько месяцев вахтером, моя сестра была актрисой. Потом я уволился, сестра умерла… Снова встретились мы с Леной лет десять назад на похоронах Афанасия Артемьевича Шадрина, известного в Красноярском крае писателя, журналиста. Я был с отцом, он тогда уже ослабел, недавно перенес инсульт. И Лена предложила после траурных церемоний отвезти нас в деревню, сюда. Узнав, что я живу далеко, а у родителей нет никого близких, объявила, что берет над ними шефство. Прямо вот так как-то по-комсомольски это сказала. И с тех пор навещала их, часто привозила из города с тяжелыми сумками.
Да, она хранила моих родителей от тоски одиночества, от чувства ненужности, забытости. Но… Но и те ангелы-хранители, настоящие, если они есть, тоже не в силах хранить людей вечно. Никто не бессмертен. И Лене, хоть она бодрится, лихо водит свой «ниссан», уже под семьдесят. Скоро и ей понадобится опека. Хорошо, что у нее рядом дочь, сын…
– Надо посмотреть, – соглашается Лена без охоты.
Она побывала здесь несколько дней назад, проверяла, поспела ли ягода. Написала, что еще не совсем, добавила: огород подзарос. Хм, интересная это приставка «под» в подобном значении. Не устал, а подустал, не закусил, а подзакусил, не зарос, а подзарос. Не совсем, типа…
Выходим во двор. По привычке ожидаю услышать повизгивание Чичи – поиграй, поиграй. Дворняжка наша, седьмая или восьмая с тех пор, как здесь поселились. Но Чичи нет – забрала тетя Тамара, соседка. Спасибо ей. Я уж думал отравить или еще как-то избавиться. Куда ее – просто спустить с цепи и оставить, значит показать, какой я бездушный. Не пришлось…
Отвел тогда, в феврале, за четыре двора отсюда; Чичи бежала радостно, думала, видно, что просто гуляем – я иногда выводил за ограду на цепи вместо поводка. Но в этот раз мы не гуляли – завел к тете Тамаре, прибил цепь к стене сарая. Потом будку отнес, миску… Сейчас на месте будки вылезла трава.
Трава, трава…
Сколько я уже писал о ней – самому тошно. Но как не писать, когда она лезет и лезет, непобедимая, неистребимая. Ничто ее не берет, даже, теперь убедился, химия.
В прошлый приезд, в начале мая, купил на рынке в городе несколько банок «Торнадо», пульверизатор. Развел, опрыскал то, что успело проклюнуться на картофельном поле (понимал, что картошку в этом году не буду сажать), в проходах меж грядок. И вот – никакого эффекта. Зеленая стена. Высокая вообще-то теплица из поликарбоната выглядывает из-за стены лишь верхушкой. Будто не ухаживали за этой землей тридцать лет, не нагибались за каждым сорняком.
Впервые с похорон мамы закипает в горле.
– Да, вот так оно, – голос Лены, – без хозяев моментом дичает.
Примерно те же слова сказал нам, только купившим этот участок, старик Мациевский из дома напротив. Заметил, как мы оглядываем избушку с разбитыми стеклами и сползший с крыши лист шифера, обвалившийся дровяник, упавший забор, и сказал. Было это ровно двадцать девять лет назад. В июне девяносто третьего…
Потом эти слова я вставил в одну из первых своих повестей, а сейчас услышал их вновь.
Некрасиво кряхчу, давя рыдания, достаю сигарету. Ответить Лене нечего. Вздохнуть разве что.
– Ну, поеду я, – говорит Лена так, словно разрешения просит.
– А чай?
– В следующий раз. Отдохни с дороги.
Не настаиваю:
– Да.
Возвращаемся во двор.
– Спасибо, Лена, что привезли. А! – вспоминаю. – Луку возьмите, а то издрябнет.
Мама произносила это слово, теперь вот я.
Лена не отказывается – мы заранее условились, что возьмет. Мама много его нарастила, просушила, я осенью спустил в подпол в плоских ящиках, а весной достал…
Открываю времянку. Сюда в мае перенес лук, чеснок, уцелевшую от мороза и крыс картошку.
– Картошку не предлагаю – почти вся в парше.
Хочу добавить, что надо заменить семенную, в другом месте посадить, а то на этом поле столько лет подряд, но не добавляю. Какая посадка… Всё теперь по-другому…
Лук хороший. Крупный, твердый. Торопливо накладываю в пакет.
– Хватит, – говорит Лена, – достаточно.
– Да куда его… Мне и пары штук хватит. И чесноку вот… Вещи я постараюсь дособрать в ближайшие дни. И позвоню.
Договорились еще весной: я отберу родительскую одежду, какая получше, а Лена отвезет куда-то для малоимущих.
– Хорошо, звони. Ты сильно духом-то не падай. – Лена наверняка слышит в моем голосе что-то, что ее тревожит. – Приезжай, если здесь станет плохо совсем. Одному. Я помню, как это – без родителей…
Киваю. Прощаемся. Белый «ниссанчик» скрывается за углом забора. Так же скрывались скорые прошлой осенью и в декабре, увозя то маму, то отца, то снова маму…
Вместо того чтобы идти в дом, поесть и потом, может быть, подремать – устал ведь, действительно, перелет четыре часа, смена часовых поясов – или хотя бы переодеться в рабочее, возвращаюсь в огород.
Это уже давно больше чем привычка: приезжая к родителям, делать обход хозяйства, смотреть, как что растет, какая предстоит на ближайшие недели работа. Из городского человека во время этого обхода я превращаюсь в деревенского. А у большинства деревенских главная забота с апреля до октября – огородные посадки. Их нужно спасать от душащих сорняков, поливать, удобрять, иначе ничего не наберешь, не накопаешь. Даже картошка требует заботы.
На нашей улице два дома купили небедные люди из Абакана. Не для постоянного проживания, а под дачи. Автомобили у них отличные – минут сорок, и они здесь.
Поначалу говорили: «Засеем газоном, овощей и на рынке полно». А потом смотришь – изгороди у них современные, европейские, всё видно, – одну грядку соорудили, потом другую, вот мотокультиватор купили, делянку под картошку вскапывают. Кажется, самой земле скучно газон питать…
И все эти годы, приезжая, я первым делом, даже сумки в дом не занеся, направлялся сюда. Раньше вместе с родителями, а потом, когда они стали ходить медленно и тяжело, один. Если приезжал летом, мама обязательно спрашивала: «Что, сильно мы запустили?» Я неизменно отвечал: «Отлично всё, чисто». Но мама сразу определяла, если говорил это не совсем искренне, а так, чтоб их успокоить. «Да что тут отличного… Зарос огород, зарос неприлично».
