Бледный король

Экстрасенс фактов полжизни барахтается в разрозненных кишащих пустяках, которые никто не знает и знать бы не хотел, даже если бы представилась такая возможность. Численность населения Брунея. Разница между слизью и мокротой. Когда была прилеплена жвачка под четвертым креслом слева в третьем ряду кинотеатра «Вирджиния» в Крэнстоне, штат Род-Айленд, но не кто ее туда приклеил и зачем. Постоянные головные боли. Иногда эти данные визуальны и странно подсвеченны – словно бесконечно ярким светом с бесконечного расстояния. Масса непереваренного красного мяса в кишечнике среднестатистического сорокатрехлетнего взрослого жителя Гента, Бельгия, в граммах. Курс турецкой лиры к югославскому динару. Год смерти подводного исследователя Уильяма Биба.
  
Пробует капкейк «Хостесс». Клод знает, где его испекли; знает, кто стоял за станком, полившим капкейк тонким слоем шоколадной глазури; знает его вес, размер обуви, средний результат в боулинге, средний показатель отбивания в лиге «Американского Легиона»; знает размеры комнаты, где прямо сейчас находится этот человек. Это давит.
 
§ 16
 
Лейн Дин – младший и двое старших инспекторов из другого отсека стоят на улице перед одним из выходов без сигнализации между отсеками, на окруженной ухоженным газоном гексаграмме цемента, наблюдают за солнцем над полями под паром к югу от РИЦа. Никто не курит; просто вышли ненадолго. Лейн Дин – не с ними; просто так совпало, что он в то же время пошел подышать свежим воздухом на перерыве. Он все еще в поисках действительно хорошего, разгружающего местечка для перерывов; это очень важно. Двое других знакомы или работают в одной команде; они-то вышли вместе; чувствуется, что им привычно стоять подолгу.
Один несколько искусственно зевает и потягивается.
– Да уж, – говорит он. – Короче, мы с Мидж ездили в субботу к Боднарам. Знаешь Хэнка Боднара, из команды К в Инспекциях Уставного Капитала, в очках с линзами, которые сами темнеют от солнца, как они там называются?
Он сложил руки за спиной и покачивается на пятках, будто ждет автобус.
– Ага.
Второй – пожалуй, лет на пять моложе того, кто ездил к Боднарам, – разглядывает какую-то доброкачественную кисту или опухоль у себя на внутренней стороне запястья. Накапливается утренняя жара, нарастает и опадает электрический шум саранчи в тех полях, куда падают лучи солнца. Ни тот ни другой не представились Лейну Дину, а тот стоит от них дальше, чем они друг от друга, хотя и не настолько, чтобы считаться полностью обособленным от беседы. Может, они его не трогают, потому что видят: он новенький, все еще свыкается с невероятной нудностью работы инспектора. Может, стесняются и не знают, как представиться. Лейну Дину, чьи брюки застряли между ягодиц так, что пришлось сходить в кабинку мужского туалета, чтобы их извлечь, хочется выбежать в поля на жару, носиться и размахивать руками.
– Мы думали съездить в прошлые выходные – это когда, седьмого, получается, – говорит первый, глядя на виды, где особо не на что смотреть, – но у нашей младшей началась температура и подкашливание, Мидж не хотела бросать ее такую температурную с нянечкой. Поэтому она позвонила и договорилась с Элис Боднар просто перенести на недельку, ровно на семь дней, чтобы проще было запомнить. Сам знаешь медведиц, когда заболеют медвежата.
– Да уж не говорите, – вставляет Лейн Дин в паре метров от них, посмеиваясь чересчур добродушно. Одна его туфля – в тени козырька, вторая – на утреннем солнце. Теперь Лейн Дин впадает в отчаяние из-за того, что пятнадцать минут перерыва неизбежно подходят к концу и ему придется вернуться и инспектировать декларации еще два часа до следующего перерыва. В пепельнице маленькой урны, стоящей в нише, на боку лежит пустой одноразовый стаканчик. В разговоре время идет по-другому; непонятно, лучше или хуже. Второй все еще разглядывает что-то у себя на запястье, подняв руку, как хирург после раковины. Если считать, что саранча на самом деле кричит, то становится как-то еще жутче. Обычный протокол – вообще не слушать; через какое-то время и замечать перестаешь.
– Ну и короче, – говорит первый инспектор. – Мы приезжаем, выпиваем. Мидж и Элис Боднар заводят разговор о каких-то там новых занавесках для гостиной, все говорят и говорят. Скукота, бабские интересы. Ну и мы с Хэнком уходим в его кабинет, потому что Хэнк – он монеты собирает: серьезно, он серьезный коллекционер, как я посмотрел, ладно там картонные альбомы с круглыми дырочками – он и правда разбирается. И он хотел показать картинку монеты, которую подумывает приобрести, в коллекцию.
Второй мужчина впервые по-настоящему поднял глаза, только когда рассказчик упомянул нумизматику – это хобби всегда казалось Лейну Дину, христианину, низменным и неправильным во множестве отношений.
– Кажется, пятицентовик, – говорит первый. То и дело кажется, что он разговаривает сам с собой, а второй время от времени разглядывает нарост. Чувствуется, что эти двое ведут такие беседы на перерывах уже много-много лет – привычка, которую уже даже не замечаешь. – Не с профилем индейца, но тоже какой-то пятицентовик с другой обратной стороной, очень известный; я в монетах мало что понимаю, но и то слышал, значит, он очень известный. Но правильного названия не помню, – он почти болезненно посмеивается. – Вылетело из головы. Забыл напрочь.
– Элис Боднар хорошо готовит, – говорит второй. На воротнике его рубашки проглядывают пластмассовые прищепки пристежного галстука. Узел галстука тугой, как сжатый кулак; такой не ослабишь. Лейну Дину с его места лучше видно именно этого второго инспектора. Нарост на его запястье размером с детский нос, и состоит как будто из роговой или твердой, внешней ткани, и выглядит красноватым и слегка воспаленным, хотя, может, и просто оттого, что инспектор его то и дело ковыряет. А как тут удержаться? Лейн Дин знает, что если бы они работали на смежных тинглах в одном отсеке, то его бы нарост тошнотворно заворожил – он пытался бы посмотреть на него, но так, чтобы никто не заметил, зарекался бы смотреть и так далее. Его слегка пугает, что он почти завидует тому, кто работает с ним по соседству; представляет покрасневшую кисту и ее карьеру как способ отвлечься, то, что можно накапливать, как ворона накапливает бесполезные блестяшки, даже кусочки алюминиевой фольги или звенья порванной цепочки медальона. Лейн Дин испытывает странное желание спросить о наросте – что за дела, давно ли появилось и так далее. Уже началось то, о чем ему и говорили: больше в перерывах Лейну Дину не приходится смотреть на часы. Осталось шесть минут.
– Да уж, и, короче, у нас был целый план сварить филе лосося и есть на веранде лосося в такой специальной обвалке из шалфея, которую хотели сделать Мидж и Элис, и с картофельным гратеном – кажется, это называется гратен; наверное, можно сказать просто в «панировке». И много салата – так много, что миску даже по кругу не передашь; пришлось ставить на отдельный стол.
Теперь второй аккуратно спускает рукав и застегивает на запястье с той штуковиной, хотя, готов спорить Дин, когда он сидит за декларациями и рукав слегка оттягивается, край красной пенумбры кисты по-прежнему проглядывает и отчасти из-за движения ткани по наросту во время рабочего дня она и выглядит такой красной и натертой – может, даже болит такой вот ноющей мерзкой болью каждый раз, когда рукав елозит вперед-назад по роговому наросту.
– Но погода выдалась чертовски хорошей. Мы с Хэнком были в кабинете, где такие большие окна, выходят на газон и улицу; там по улице гоняли на великах соседские детишки, вопили и просто чертовски наслаждались жизнью. Мы решили – Хэнк решил – чего уж там, раз погода шепчет, спросим девчонок, вдруг они не против барбекю. И тогда мы выставили гриль Хэнка – большой «Вебер» с колесиками, который можно катить, если наклонить; три ножки, но только две – с колесиками; ну ты меня понял.
  
Второй наклоняется и аккуратно сплевывает между зубов в траву на краю гексаграммы. Ему где-то под сорок, на затылке под солнцем – серебристые волосы, видит Лейн Дин. Перед его мысленным взором встает картина, как он носится по полю огромными кругами и машет руками, как Родди Макдауэлл.