Внутренняя война (СИ)

Расставание действует на них как катализатор. Отработав смену, Пакс не сидит со съемочной группой в кафе, а остается в отеле и читает пособие по техническому обслуживанию «Хонды 750 Four». Можно было бы отдать ее хорошему автомеханику, но Пакс интуитивно хочет все сделать сам. Он отправляет Эми по несколько СМС-ок и мейлов в день — она предупредила, что не любит долгих бесед по телефону. Он пишет открытки, чего с ним не случалось со времен Сары. Он выбирает изображения растений, цветов, но большинство из них аляповаты, как-то неправильно или неестественно освещены, а тут такое дивное солнце. Он решает вставать с рассветом и сам фотографирует оливковые рощи, алеппские сосны, первые цветы мимозы, и отсылает ей снимки до ухода на съемочную площадку. Его амбиции постепенно проясняются для него самого. Он хочет сделать ее счастливой. Он видел ее улыбку, но смех — не слышал никогда. Он хочет, чтобы она смеялась. Этого можно добиться только через Алексиса, и это будет — непременно. Одним ударом — разрубить два узла. И вот он витает в облаках, ничуть не сознавая циничной стороны своего плана: подарить любимой женщине излечение сына, который пострадал как раз по его вине. Он искренен. Ему жизненно необходимо верить, что нет ничего фатального, что любую ошибку можно исправить. А если сильно верить, то все получится, это его заклинание! Он звонит дочери, чтобы немного сдвинуть их ближайшую встречу: сейчас у него приоритет — восстановление «Хонды», и, улучив момент, наконец рассказывает про Эми и Алексиса. Слова бурным потоком льются в наушники изумленной Кассандры. Пакс описывает красоту Эми, ее грацию, особую ауру, пересказывает историю Алексиса, — это тот мальчик, на которого напали в прошлом году, избили до полусмерти, — ты помнишь, Кассандра? Прямо перед дикими терактами в Марселе и Лас-Вегасе. Кассандра не вставляет ни слова. Она потрясена: конечно, она помнит, в то время она поневоле примеряла все на себя, и бессмысленное насилие ужаснуло ее и вызвало внутренний протест, — что ж получается, кто угодно может взять и избить другого до смерти просто так или ради двадцати евро, какая разница? Нападение случилось в центре Парижа, средь бела дня и не где-нибудь на окраине, в неблагополучном районе, где ее ровесники каждый день пыряют друг друга ножом из-за косого взгляда или за пакет дури в одном из тех кварталов, называемых журналистами «зоной бесправия», которые кажутся другим миром, другой планетой, как зоны военных действий на Ближнем Востоке. Ее охватила тогда паника: неужели насилие ширится, как эпидемия, и нет ему противоядия, — вот оно уже переползло внутрь кольцевой дороги? Ее испуг отдавал чем-то постыдным. И вдруг она увидела себя в истинном свете: благополучная белая девушка, живущая в достатке и легкости, — словно бандитские разборки, нищета, невежество, отчаяние, бесправие, царящие в нескольких километрах от нее, именно к ней никакого отношения не имеют. Когда неделей позже тот псих из ИГИЛа зарезал двух девушек, она почувствовала себя еще более незащищенной, но никому не говорила о своих чувствах, стиснула зубы и только молила, чтобы все вошло в норму и чтобы паника отпустила ее. Она сконцентрировала внимание на учебе и на отце, который был все время как-то необычно взвинчен, и все понемногу наладилось, она вернулась к своей жизни благополучной белой девушки, как и два года назад, после серии терактов в столице. Но она еще помнит лицо Алексиса на первых полосах газет, его зеленые глаза, спутанные пряди каштановых волос. Она засыпает отца вопросами: он оправился или сохранились последствия, увечья? Следствие доведено до конца? Ей хочется услышать, что нападение осталось для юноши лишь жутким воспоминанием, которое послужит ему уроком и предостережением: все, что нас не убивает, делает сильнее, — мы повторяем это как заклинание; но нет, отрезвляет ее Пакс, ничто не доведено до конца, и раны не залечены. Она с восхищением выслушивает его план: мальчик снова должен оказаться в седле — во всех смыслах слова. Она-то думала, что карьера вытеснила у отца все прочие устремления, — и вдруг открывается, что он, оказывается, благородный и чуткий человек. Задержка фильма вызывает у него теперь лишь легкую досаду, а ведь еще несколько недель назад фильм Свеберга был для него вопросом жизни и смерти. Ей безумно приятно слышать, что он настроен так решительно, так готов к борьбе. В конце разговора она говорит: «Я так горжусь тобой, папа».
 
По возвращении в Париж Пакс обнаруживает у себя под дверью спецовку автомеханика и инструменты, которые он заказал в начале недели. Он условился с Эми, что подойдет прямо в гаражный бокс, расположенный за домом и выходящий на открытый паркинг. Дело не в сюрпризе, Алексис все равно не придет: он дождется, когда мотоцикл будет приведен в порядок. Суббота, как-то по-особому свежо. Эми стоит перед открытой дверью гаража как привидение. Она кутается в плотное шерстяное пальто, поверх пальто красиво повязан шарф. На ней серые перчатки и простая шляпа черного фетра, которая подчеркивает нежный профиль и едва касается зажима собранных на затылке волос. «Как она всегда умеет так выглядеть — элегантно и при этом не чопорно и не уныло?» — недоумевает Пакс. Они не виделись с того дня, как он познакомился с Алексисом, они не говорят друг другу ни слова. Она бросается в его распахнутые руки, он подхватывает ее, и вот они уже внутри бокса, где стоит мотоцикл под чехлом и еще старая «Хонда Civic», когда-то подаренная на свадьбу, плюс ржавый детский велосипед и несколько коробок с вещами Кристофа, которые тот так и не удосужился забрать, они аккуратно сложены друг на друга и укрыты полиэтиленом. Пакс обнимает Эми, осыпает ее поцелуями, одной рукой расстегивает верх своего комбинезона, другой — пальто молодой женщины, стягивает с нее перчатки, платье — шляпа уже свалилась на пол, Эми не поднимает ее. Он прижимает ее к себе и дарит ей все ласки, всю любовь, какая только бывает, — и она отвечает ему: едва заметив, как он идет издали по заледеневшему асфальту, она тоже сразу почувствовала, как же ей не хватало его. Все переплетено, и все объято пламенем — тела, сердца, рассудки, в нем сгорают последние сомнения, и когда они поднимаются на ноги, наполовину голые (аккуратной прически нет, только черные спутанные волосы, только влажная кожа, разбуженные и насытившиеся тела, следы пыли на спинах и затылках), то не сразу замечают, что их пронизывает не только дрожь наслаждения, а попросту холод. Она застегивает одежду, одергивает платье, приводит в порядок прическу. Четыре-пять кратких движений, и она снова грациозна и легка, и нереально красива.
Эми с улыбкой протягивает Паксу ключи от гаражного бокса.
— Позвони, когда будешь заканчивать.
Мотоцикл в отличном состоянии: Соня любила его больше всех других машин и заботливо ухаживала, пока не отдала внуку. Он заводится с полоборота, и чтобы привести его в порядок, нужна лишь пара часов, но осенние дни коротки: на улицы и здания уже спускается тьма, совместную поездку надо отложить до завтра. Это устраивает Пакса: он хочет сначала убедиться, что машина его слушается. Он гонял на мотоциклах двадцать лет подряд, некоторые были даже и помощнее, — но не было такого стресса, такой ответственности. Здесь — настоящий вызов. Если Алексису не понравится, если что-то его напугает и он перестанет верить Паксу, все полетит к черту.
Он снимает спецовку, надевает куртку и шлем, седлает «Хонду», минует паркинг, едет к круговой развязке и сворачивает с нее на узкую дорогу, которую он накануне внимательно изучил по гугл-карте. Дорога сначала идет по лесу, потом выходит к железнодорожному полотну, которое связывает этот дальний пригород со столицей, и идет вдоль насыпи. Вскоре появляется поезд, нагоняет его. Пакс прибавляет газу, подравнивает свою скорость под поезд, так что мотоцикл словно сопровождает его эскортом. На этой части дороги нет ни светофоров, ни перекрестков. Грохот поезда перекрывает треск мотоцикла. В сгустившихся сумерках идет гонка — без зрителей, без правил, без цели.