Шепот тьмы

Он отмахнулся от нее, вытаскивая наушники из ушей.
– Зачем ты добавляешь свое имя в список мертвецов?
Замешкавшись, она оглянулась на стену имен.
– Что?
– В список мертвецов, – повторил он, выделив слова. – Вот для чего номера. Это ставки. Каждый на этой стене либо умер, либо умрет.
В ее груди вспыхнула тревога. Она уставилась на него, не зная, как понять его тон. В широком серебристом свете ее фонарика плясали пылинки.
– Шучу, – сказал Нейт, когда она замолчала. – Типа того. Мы действительно делаем ставки. Плюс Джулиан Гузман там, наверху, и он мертв. Это во всех местных новостях в Иллинойсе. Якобы он погиб в результате столкновения. Предположительно. И другие пропали без вести.
– Прости, – сказала Делейн, не дослушав, – кто еще пропал?
– Райан Перетти, – сказал он и ткнул пальцем в стену имен. – Он был старшекурсником, но не был допущен к занятиям в этом семестре. И еще Грег Костопулос. Мы с ним вместе проходили курс физики, но его не было на занятиях всю неделю. Кто-то сказал, что у него грипп.
– Но ты так не думаешь. – Делейн взяла свой телефон и выключила фонарик, оставив их в пурпурной дымке заката.
– Не думаю.
– Потому что ты считаешь, что они оба мертвы.
– Они в списке, – пожал плечами Нейт.
– Как и ты, – заметила она.
– Как и я. – В его голосе звучала печаль, когда он откинулся на спинку кресла и вставил наушник в левое ухо. – А теперь и ты тоже. Разве твои родители не говорили тебе всегда читать то, что подписываешь?
Крик наполнил пустоту зала, гулко отдаваясь между стенами.
Делейн чуть не выронила телефон во второй раз.
Нейт нахмурился и посмотрел в сторону притвора.
– Что это было?
– Моя соседка по комнате, – сказала Делейн. – Я думаю, надо проверить, как она. Я собираюсь пойти убедиться, что с ней все в порядке. Ты собираешься уходить? Уже совсем стемнело.
Он вставил второй наушник. Черты его лица были неясными под сумрачной дымкой, вместо улыбки проплывали тени. С такого расстояния она не могла разобрать цвет его глаз.
– Я, пожалуй, побуду здесь еще немного. Не очень люблю людей.
– Понимаю, – сказала Лейн, потому что и она не любила людей. Девушка чувствовала забавное родство с ним – с этим мальчиком, который не возражал против небольшого одиночества. Впервые с начала семестра ей показалось, что она наконец-то столкнулась с кем-то похожим – Ну что, увидимся в кампусе?
Его глаза вспыхнули в слабеющем свете.
– Конечно, – сказал он. – Увидимся.
Она поспешила уйти от него, запах паров маркера преследовал ее.
Лейн нашла Адью и Маккензи там, где оставила их: последняя протягивала первой бутылку воды, одной рукой растирая круги на спине. Карты Таро были разбросаны по полу, как будто их подбросило сильным ветром.
– Что случилось? – спросила Делейн, остановившись.
Адья ответила не сразу. Закрыв глаза, она потерла их ладонями. Кулон лежал на земле перед ней, разбитые кусочки хрусталя отражали свет. На одном дыхании она сказала:
– Я видела его.
– Того же мальчика, что и раньше? – Делейн наклонилась и начала собирать карты Маккензи, у нее сводило живот.
– Думаю, да, – сказала Адья, отпив воды. Ее взгляд был темным в скудном свете, на черной бахроме ресниц блестели слезы. – Я не видела его лица.
Делейн подумала о стене имен, о Нейте Шиллере, освещенном красным светом утопающего солнца. «Все на этой стене либо умерли, либо скоро умрут». Внезапно это показалось не таким уж надуманным.
– Ты в порядке, – сказала Маккензи, когда Адья с содроганием выдохнула. – Ты в порядке, просто продолжай пить воду.
Делейн потянулась за другой картой и быстро отдернула руку. На кончике ее пальца блеснула струйка крови. Посасывая порез от бумаги, она посмотрела на карту. Дьявол улыбался ей, высунув язык и распушив хвост.
– Он тебе что-нибудь сказал? – спросила она, все еще посасывая рану на пальце.
Адья взглянула на Лейн большими, круглыми глазами.
– Нет, – сказала она. – Он был разорван на части.
  
10
 
Апостол сделал звонок ночью, как и всегда. Он стоял в своем кабинете на втором этаже большого таунхауса в Ньютоне, озаренный серебристой луной в большом эркере. Как и всегда. В углу оживала тьма. У нее выросли руки, тонкие и тянущиеся. Она наблюдала, выжидая, ее улыбка была рассечена лунным светом.
 
Как и всегда.
Он делал все возможное, чтобы не обращать на нее внимания.
Он надел свой банный халат из тонкого хлопка, украшенный его инициалами. Его тапочки, на один размер меньше, были рождественским подарком жены. Телефон был стационарным. Сегодня он казался тяжелее, чем обычно.
Телефон пропустил гудок один раз. Два раза. Три. Он не любил, когда его игнорируют. Апостол прижал большой палец к отполированному стеклянному корпусу слева от себя.
Он возвышался на тяжелом основании, обесцвеченный белый кусочек кости лежал в скошенной табакерке. В лунном свете его изгиб отливал цветом слоновой кости, а края были остры, как кинжал. Материальное доказательство обширного влияния Приората. Доказательство того, что посвящение мальчика, способного разорвать небо между мирами, было действительно стоящей инвестицией.
Раздался четвертый гудок. Он начинал сердиться. Ходил, крутя диск набора номера, не сводя глаз с некротического осколка. Это была его лампа джинна, его монета Харона. Его частичка души Кощея, спрятанная внутри иглы, внутри яйца, внутри маленького деревянного сундучка в маленьком стеклянном футляре на втором этаже таунхауса в Ньютоне.
На другом конце провода раздался голос.
– Я только что окончательно провалил этот уровень.
Апостол закрыл глаза. Открыл их снова. Кость сверкала зловещим блеском.
– Я звоню тебе уже второй раз.
– Правда? – Апостол услышал непрерывный шум игры. – Богам Валгаллы понадобилась моя помощь.
– Уверяю тебя, я не знаю, что это значит.
Апостол услышал цифровой звон мечей, компьютерный звук чьей-то ужасной смерти.
– Прибей его, – сказал Колтон Прайс, но не ему. Затем: – Тебе следует углубиться в игры. Это может быть полезно для твоей болезни.
Он не мог понять, как разрубание огров на куски мечом может быть хоть немного полезно для его болезни, но Апостол воздержался от того, чтобы сказать это вслух. Вместо этого он закрыл глаза и вздохнул. Он считал в обратном порядке от десяти, как ему вежливо посоветовал психотерапевт в качестве метода подавления агрессии. Дело заключалось не в том, что он был злым человеком по натуре, просто Колтон Прайс мастерски умел давить на нервы. Приорат положил глаз на Прайса в тот самый момент, когда он прибыл в Годбоул. Они предложили ему стать кандидатом не потому, что он поспешил, а потому, что он был, безусловно, лучшим в своем деле. Чудо, этот мальчик, обманувший смерть, выросший в мужчину, способного разорвать небо.
Но нельзя было отрицать, что с Колтоном Прайсом было трудно работать.
– В плане произошла небольшая неувязка, – сказал Апостол.
Прайс втянул воздух сквозь зубы.
– Я бы сказал, что Джулиан Гузман – это немного больше, чем неувязка.
– Еще не все потеряно. У нас все еще есть Костопулос.
Снова звон: сталь встретилась со сталью. Раздался вопль, высокий и звонкий крик.
– Он не сможет справиться, – сказал Прайс. – Это как канарейки в угольной шахте. Может, тебе стоит принять знак за истину.
Его глаз начал дергаться. Он потер его пальцем, сдерживаясь, чтобы не закричать.
– Напомни мне, что Томас Эдисон говорил о неудаче.
Он знал, что Прайс знает. Мальчик был ходячей энциклопедией, непростительно самодовольный в осознании того, что он, как правило, самый умный человек в комнате.
– Я не терпел неудачу десять тысяч раз, – сказал он сквозь приглушенный лязг мечей, – Я успешно нашел десять тысяч способов, которые не сработали.
– Один из них сработает, – настаивал Апостол и больше ничего не говорил. В наступившей тишине Прайс разразился смехом.