Полночная чума
А этот тип из крипо сообразительный. Он быстро вычислил, что к чему. Волленштейн, шевеля губами, по слогам читал надпись на обратной стороне снимка. А когда прочел, побледнел, как мел.
— Это из Англии?
Кажется, до мерзавца дошло.
— Три дня назад один рыбак на лодке отвез туда ваших евреев.
— Так, значит, им нужны мои… — Волленштейн недоговорил. — Неужели они хотят украсть у меня мои бациллы?
— Что-что? — подал голос Грау. Было видно, что он окончательно сбит с толку. — Англичане хотят украсть чуму?
— Так, значит, вот что было в ящике у того япошки? — спросил Кирн. Эта мысль уже не раз посещала его, когда Волленштейн впервые солгал ему насчет тифа, когда они стояли рядом с грузовиком. Но тогда это было не более чем подозрение. Волленштейн был явно тогда напуган, теперь у Кирна не осталось на этот счет никаких сомнений. Что бы ни находилось в том ящике, теперь эта гадюка вырвалась наружу и пожирает невинные души. Кирн вновь ощутил на своем лице влажное дыхание юного Пилона.
— Закройте рот, — негромко приказал Волленштейн, все еще рассматривая фото.
— Это никакая не случайность, эта ваша чума. Это вы выпустили ее на свободу, — Кирн не думал молчать. — Это вы сотворили ее из того, что было в ящике.
— Я сказал, закройте рот, — Волленштейн посмотрел на него серым глазом. Взгляд, от которого по спине Кирна тотчас побежали мурашки.
«Впрочем, к черту этого мерзавца, — подумал Кирн. — Не в моих правилах поджимать хвост перед преступниками. Не намерен я это делать и сейчас».
Вместо этого в своем полицейском уме он сложил разрозненные фрагменты в целостную картину. Причину и следствие. Мотив и преступление. То есть сделал почти что то же самое, что и всегда, когда вычислял преступников, их мотивы и поступки.
— Это оружие? Я правильно понял? Как горчичный газ?
— Я же велел вам заткнуться! — прорычал Волленштейн, окончательно выходя из себя, и протянул руку к шинели Кирна. Кирн отбросил от себя его руку и шагнул почти вплотную к эсэсовцу, так, чтобы тот наверняка ощутил на лице его дыхание. Вот было бы здорово, если бы во рту осталась хотя бы капля влаги, которой в него дыхнул этот юный предатель Пилон. Волленштейн отступил на шаг.
— Между прочим, я вдохнул этой вашей заразы, — сказал Кирн, — от мальчишки лет пяти-шести. И если я заболею, то непременно добьюсь того, чтобы напоследок поговорить с вами, герр доктор. И тогда я вырежу ваше чертово сердце и скормлю его местным свиньям.
Кирн продолжал в упор смотреть на Волленштейна, однако услышал, как где-то рядом Грау прошептал:
— О, боже!
Лицо Волленштейна по-прежнему было бледным — то ли оттого, что англичане явились сюда, чтобы украсть его детище, то ли эсэсовец был вне себя от гнева из-за его дерзкой выходки. Сказать точно Кирн не мог. Впрочем, ему было все равно. Похоже, что этот мерзавец сам не знает, что ему дальше делать. Впервые в жизни кто-то посмел ему дерзить, и теперь он пребывает в растерянности. И поступил так, как поступают все, за кем есть вина. Начал искать себе оправдание.
— Мы бы никогда не стали использовать ее здесь. Слишком велик риск, что заразятся свои же, — произнес Волленштейн, обращаясь скорее к Грау, нежели к Кирну. — Именно поэтому я должен был найти тех евреев. Повторяю, мы никогда не допустили бы того, чтобы заболели наши солдаты. Ваши. Мои.
— Но мне вы дали лишь задание найти евреев, — возразил Кирн. — А ведь по идее вам следовало предупредить всех. В том числе и гауптмана.
— Я же сказал, это государственная тайна. Причем самого высокого уровня. Высочайшего, я бы сказал, — добавил Волленштейн. — Согласитесь, невозможно всем о чем-то рассказывать и одновременно хранить это в секрете.
В его голосе вновь зазвучали гневные нотки.
— А мне наплевать, если бы даже сам фюрер велел мне держать язык за зубами! — заявил Грау. Кирн посмотрел на гауптмана и увидел в его глазах страх. Он был готов поклясться, что впервые с тех пор, как тот покинул Россию, гауптману сделалось страшно. — Я хотел бы знать, какому риску подвергаются мои солдаты.
— Это ничего не меняет, — отрезал Волленштейн. Самообладание наконец вернулось к нему.
— Это меняет все! — крикнул в ответ Грау.
— Неправда. Это ровным счетом ничего не меняет, — спокойно возразил эсэсовец. — Главное для нас — это не дать болезни распространиться… — Волленштейн выдержал паузу и добавил, — на ваших солдат.
— И как по-вашему… — начал было Грау, но Волленштейн не дал ему договорить.
— Я уже сообщил моим людям, чтобы они прибыли сюда, — сказал он. — С минуту на минуту сюда прибудут два десятка.
— Но этого недостаточно. У меня примерно столько же человек сейчас перекрывают дороги. И если их отозвать…
— Нет, пусть остаются там, где есть. Мои люди заглянут в каждый дом. Обшарят весь городок. Закроют его на карантин, — Волленштейн посмотрел на карту и ткнул большим пальцем в самый центр. — Церковь, она вместительная. Как только всех в нее сгонят, я сам разберусь, что делать дальше. Для заболевших у меня есть лекарство. Другие смогут разойтись по домам.
— Лекарство? — удивился Кирн. — То самое, которое вы не дали Тардиффу? Потому что, по вашим собственным словам, оно бессильно помочь заболевшим?
Волленштейн даже бровью не повел.
— Я не говорил таких слов, — спокойно возразил он и вновь посмотрел на гауптмана. — Я только что улучшил свойства этого лекарства. Оно проверено на остальных — сами понимаете, на больных евреях. Но сейчас часть из них пошла на поправку.
— На евреях, — задумчиво повторил Грау. — Разумеется, на ком же еще.
Лжец, подумал про себя Кирн. Если у эсэсовца есть лекарство, то он японская обезьяна.
— Через несколько часов я очищу город, и вы сможете вновь заниматься своими делами.
Грау молчал. Было слышно, как по оконному стеклу барабанит дождь.
— В таком случае, начинайте, — произнес он.
— Гауптман, не верьте… — начал было Кирн.
— Я беру это дело под личный контроль, — заявил Волленштейн.
Грау кивнул. Он устал и хотел вернуться к тем вещам, которые были бы ему понятны. Не к какой-то там невидимой заразе, предназначенной для врага, а к неприятелю во плоти и крови, который угрожает ему с оружием в руках.
— Доктор, у меня к вам просьба: пусть ваши люди отскребут мостовые до блеска, чтобы с булыжников можно было есть, — произнес он. — Или в крайнем случае это за вас сделает погода, — он махнул в сторону окна, по которому стучали струи дождя. Затем открыл дверь и вышел вон.
Волленштейн посмотрел на Кирна, но ничего не сказал.
— Я вам это еще припомню, — прошипел он, спустя минуту.
— Очень на это надеюсь, — отозвался Кирн, — иначе, согласитесь, какая напрасная трата времени и сил.
С этими словами он поднял искалеченную руку.
Глава 13
Воскресенье, 4 июня 1944 года
Доподлинно известно, что они умирали грудами, их хоронили грудами, иными словами, не считая и не записывая, кого хоронят.
Им дважды пришлось вернуться назад, когда они натыкались на немцев, которые обходили дом за домом. Оба раза они едва успели спрятаться за углом или отступить в переулок, из которого затем следили за бошами. Те выгоняли людей из домов на улицу, орали на них на странной смеси отдельных французских слов и немецких фраз. И так всех до единого. У них на глазах какой-то немец вытолкнул из дверей на улицу полного мужчину. Затем размахнулся винтовкой и прикладом ударил в лицо. Мужчина качнулся и упал на мокрую от дождя мостовую.
Странным было то, что на всех немцах были резиновые фартуки, а лица спрятаны под марлевыми повязками. Похоже, они боялись, что в городе есть больные.
Бринк не боялся, однако на душе было тревожно. Если немцы опасаются чумы, это может означать лишь одно: несмотря на следы уколов на тех евреях, действенного антибиотика у них пока нет. Потому что имейся он у них, они наверняка начали бы делать инъекции. Впрочем, Аликс не оставила ему времени на размышления. Вместо этого она повела его за собой по узеньким улочкам дальше. Иногда им даже приходилось протискиваться сквозь стену живой изгороди, отделяющую один дом от другого. И наконец она привела его к своему дому. Это было единственное место, где могли переждать, пока не решат, что им делать дальше.