Полночная чума

Обернувшись, на всякий случай, назад, он вновь увидел в воздухе красную взвесь. Значит, сопла все-таки не забиты.
— Возвращаемся? — спросил у него Зильман.
— Да! — выкрикнул в ответ Волленштейн и вновь повернулся лицом вперед. — Закрывай вентили.
Зильман ничего не сказал, однако «шторьх» встрепенулся и поднял нос. Левое крыло ушло вверх, правое — вниз. Волленштейн устремил взгляд сквозь размытое пятно пропеллера, выискивая глазами пятачок твердой земли, где можно совершить посадку. Ага, вот и он. Узкая полоска, прорезанная через кривые стены живых изгородей.
  
— Ниже! — крикнул он. «Шторьх» сбросил высоту, и Волленштейн больно стукнулся головой о колпак. Впрочем, обращать внимание на боль было некогда. Пошарив под сиденьем, он вытащил оттуда осветительную бомбу и, убедившись, что та исправна, толкнул в небольшое окно рядом с собой. В кабину со свистом тотчас ворвался поток воздуха.
— Сбрось до шестидесяти! — крикнул он Зильману, и мотор с рокота перешел на скрежет.
Впереди уже виднелась взлетно-посадочная полоса. До нее оставалось не больше километра. Солнце играло по полю слепящими бликами — то там, то здесь, отражаясь в стеклянных пластинах, которые он установил в траве на деревянных подставках. Ему пока еще не были видны люди, которые наверняка сейчас находятся на летном поле. Но в том, что они там, он не сомневался.
Волленштейн выставил в окошко широкое дуло ракетницы, взвел затвор и нажал на спусковой крючок. Прочерчивая в небе зеленый след, осветительная ракета унеслась прочь от «шторьха» — сигнал для тех, кто был на земле, посмотреть в небо.
— Включай вентили! — крикнул пилоту Волленштейн и снова обернулся назад. За самолетом, на подлете к летному полю, вновь протянулся красный шлейф. Шасси пока что не касались земли, однако уже задевали верхушки дубов на южном краю взлетно-посадочной полосы. Волленштейн отвернулся к боковому окну — хотел проверить, правильно ли Пфафф расставил людей. Увы, как он ни тянул шею, так ничего и не увидел. — Отключай вентили, — крикнул он Зильману, — и иди на посадку! Слышишь?
Зильман резко развернул самолетик. Нос крылатой машины сначала дернулся вверх, затем вновь опустился. Желудок Волленштейна повторил его движения. Зильман потянул на себя рычаги и посадил «шторьх» на траву. Самолет подкатился к дубу и замер. Как только колеса прекратили вращение, Волленштейн поднял стеклянный колпак и спрыгнул на траву.
Одна из стеклянных пластин находилась от них всего в десятке метров. Он взял ее с подставки, на которой она лежала примерно в метре над травой, и наклонил так, чтобы солнце высветило частички красной краски. Ему показалось, что он заметил легкий красный налет, хотя и не был до конца уверен. Черт, угораздило же его забыть лупу! Тем не менее нетерпение взяло верх. Волленштейн плюнул на пластинку и кончиком пальца растер слюну. Розовая, никаких сомнений. Прекрасно. Превосходно.
Пфафф поспешил к нему, но, не дойдя пары метров, остановился. Волленштейн впервые обвел взглядом летное поле и сосчитал расставленных на нем солдат. Шестнадцать, как и было приказано.
— Штурмбаннфюрер! — обратился к нему Пфафф. Через плечо у него болтался автомат.
— Где ваш лоскут? Он при вас? — спросил Волленштейн. Пфафф кивнул и извлек из кармана квадратный кусок ткани, чистый и ослепительно белый в лучах солнца, потому что был вырезан из полотняной простыни самого Волленштейна.
— Прямо сейчас? — спросил Пфафф. Волленштейн кивнул. Унтерштурмфюрер поднес лоскут к носу и высморкался.
— Еще раз. Сильнее, — велел Волленштейн. Пфафф высморкался снова.
Волленштейн жестом велел показать ему результат.
— А теперь сплюньте, — приказал он, беря из рук Пфаффа лоскут. Унтерштурмфюрер извлек из кармана еще один кусок белой ткани, поднес его ко рту и сплюнул.
Волленштейн внимательно изучил первый лоскут. В центре его был комочек слизи, прозрачный, лишь с легкой желтизной. Он посмотрел на Пфаффа.
— Здесь ничего нет.
Пфафф переминался с ноги на ногу, рассматривая лоскут, в который только что сплюнул. Когда же он наконец поднял свои поросячьи глазки, то не осмелился посмотреть Волленштейну в глаза.
— В чем дело?
— Штурмбаннфюрер, простите. Наверно, я старался не дышать, — скороговоркой выпалил он. — Простите меня, я не нарочно. Оно само так получилось.
— Я же сказал вам, что это проверка, — рявкнул Волленштейн. Господи, что за трус.
— Я знаю, что вы сказали. Но не лучше было бы вместо нас использовать евреев?
Волленштейн покачал головой и подошел к ближайшему солдату, Рибе, который сидел в траве в двадцати метрах от центра взлетно-посадочной полосы. Нет, евреи здесь не подойдут, подумал Волленштейн. Евреи слишком больны и еле передвигают ноги. К тому же те, кому сделаны уколы, вряд ли стали бы глубоко дышать, особенно после того, как порошок просыпался им на головы из щелей в потолке. Тогда они так перепугались, что от страха колотили кулаками по стенам лаборатории до тех пор, пока не сбили руки в кровь.
— Сморкайся, — приказал Волленштейн, и солдат поднес к носу белый лоскут. Высморкавшись, он осторожно взял кусок ткани за уголок и передал его Волленштейну.
Пятно слизи на лоскуте было красным. Волленштейн присмотрелся внимательнее. Нет, конечно, не ярко-алым, как бывает при носовом кровотечении. Скорее розоватым, как уши у белых котов. Тем временем Рибе сплюнул во второй лоскут. Волленштейн изучил и его. Слюна была пусть и не красноватой, но уж точно бледно-розовой. Так что будь в баке под брюхом «шторьха» не краска, а порошок с бациллами чумы, этого количества было бы более чем достаточно, чтобы Рибе через три-пять дней почернел. Прекрасно. Просто прекрасно! Его распылитель работает!
На какой-то миг он подумал, а не пойти ли ему прямиком домой и позвонить в Берлин — в дом номер восемь на Принц-Альбрехтштрассе, длинное здание с серым фасадом, где несколько лет назад рейхсфюрер пригласил к себе в кабинет его и Гейдриха, и потребовать, чтобы его соединили с Гиммлером. Все готово, доложит он ему. В следующую безлунную ночь, скажет он Гиммлеру, «мессершмитты» и «юнкерсы» распылят отраву над Южной Англией.
Звонить в Берлин Волленштейн не стал. Вместо этого он, один за другим, обошел остальных солдат, заставил каждого высморкаться и продемонстрировать ему лоскут. Пятна на всех лоскутах были розовыми. Что ж, очень даже неплохо. И хотя насыщенность цвета была разной, — видимо, свою роль сыграл ветер, — даже такого малого количества было достаточно, чтобы превратить их всех в эфиопов.
Та же участь постигнет и чертовых америкашек и англичан, независимо от того, будут ли они ждать у моря погоды в своих лагерях по ту сторону Ла-Манша или попытаются высадиться здесь, в Нормандии.
Ощущая себя триумфатором, Волленштейн направился назад к «шторьху». Зильман отдыхал в тени самолета. Волленштейн приказал ему вернуться за штурвал, а сам устроился позади него, как и в первый раз.
Пока Зильман заводил мотор, Волленштейн разложил на коленях карту. Вытащив из кармана мундира толстый карандаш, провел линию от Шеф-дю-Пон до Квиневиля, а затем другую, на северо-восток вдоль всего побережья до самого Гавра. После чего сунул карту под нос Зильману.
— Полетишь этим курсом! — приказал он, перекрикивая рокот мотора. — Я хочу посмотреть побережье между этим местом и тем.
— Но ведь это по несколько часов в каждый конец!
Но даже препирательства Зильмана были бессильны охладить владевшее им ликование. Волленштейн рявкнул на пилота, чтобы тот взлетал. Зильман развернул самолет, открыл дроссель, и крылатая машина подпрыгнула в воздух. Через несколько минут под ними уже проплывал Клиневиль. Зильман направил самолет через прибрежную линию — внизу под брюхом «шторьха» замаячили поросшие травой дюны — и повел его вдоль берега курсом на юго-восток.
Теперь под ними тянулась песчаная береговая полоса, с рядами колючей проволоки и противотанковых заграждений — высокими шестами и сваренными из рельсов кубами. За первым рядом укреплений, если присмотреться, тянулись окопы и располагались пулеметные гнезда. «Шторьх» летел низко, не выше чем в ста метрах от земли, и Волленштейн даже сумел рассмотреть, как ему из окопов махали руками солдаты.