В постели со Снежной Королевой
— Да, наверное…
— Вы знали, что у Вики в последнее время был роман на стороне? — серьезно спросила Алена.
— Муж — Роман, и роман на стороне… — играя словами, улыбнулась Ивлева. — Красивой женщине позволительно иметь поклонников. Что в этом плохого? Без восхищения окружающих женщина перестает быть женщиной — разве не так?
— Все так. Но я о другом… — Алена задумалась, пытаясь подобрать нужные слова. — У Вики был не поклонник, а человек, которого она очень любила. Нечто большее, чем обычная интрижка красивой женщины! Страсть. В некотором роде даже помешательство…
— Глупости какие, — с укором возразила Ивлева. — Вика не была сумасшедшей, хотя многие объясняют ее уход из жизни именно этим.
— Ирма, но вы не ответили на мой вопрос.
Ивлева отщипнула от кисти прозрачную, изумрудного цвета виноградину (хоть натюрморт рисуй!).
— У Викуси не было любовника… — рассеянно произнесла она.
— Вы это точно знаете?
— Ну, ничего абсолютного в этом мире нет…
— У меня есть сведения, что у Вики был человек, которого она очень любила. Я не буду называть его имя…
Длиннейшие ресницы Ивлевой затрепетали.
— …так вот, у нее был долгий и бурный роман с ним. А потом она узнала, что этот человек предал ее. Что он стал встречаться с другой.
— Это уже не треугольник, это четырехугольник какой-то… — печально усмехнулась Ивлева.
— Ирма, но вы опять мне не ответили! — в отчаянии воскликнула Алена.
— Я не поняла… О чем вы спросили? — огорченно-обиженно опять затрепетала ресницами хозяйка квартиры.
— Вы знаете ее имя? Кем она была? Кто это вообще?
— Нет, — с сожалением ответила Ивлева. — Я ничего не знаю — ни про любовника, ни про его новую пассию… У меня такое чувство, Алена, что кто-то заморочил вам голову. Может быть, вы сами себя морочите — такое тоже бывает.
— Может быть, — хмуро ответила Алена. Ивлева ничего не знала, а если и знала, то весьма ловко все скрывала за обтекаемыми фразами.
В этот момент в напольных часах что-то зашипело, зашуршало, и они заиграли хрустальными голосами мелодию — «Ах, мой милый Августин», а потом принялись отбивать время. Алена с изумлением смотрела на часы.
— Старинные, позапрошлого века… Я слышала, вы пианистка, Алена? — спохватилась Ивлева.
— Да, я выступала.
— Может быть, сыграете? В соседней комнате рояль…
— Хорошо. — У Алены не было никакого настроения играть, но тем не менее она еще надеялась хоть что-то выведать у Ивлевой. В соседней комнате — огромной, просторной, пустой, с зеркальной стеной — действительно стоял роскошный белый рояль.
— Здесь у меня студия. Прошу… — Ивлева изящно опустилась прямо на пол, скрестив ноги.
Алена села за рояль и страстно, с нарастающей агрессивностью начала «Аппассионату». Она хотела расшевелить Ирму.
«Расскажи! — мысленно требовала Алена. — Все, что знаешь, — расскажи. Только правду! Расскажи, расскажи, расскажи!»
— Чудесно… — Когда стихли последние звуки, Ивлева с очаровательной непосредственностью тыльной стороной ладони вытерла выступившие на глазах слезы. — Действительно — нечеловеческая музыка!
— Ирма, как вам кажется, могло что-то остановить Вику? — тихо спросила Алена. — Спасти ее?
— Ох, не знаю… — сокрушенно вздохнула та. — Вы, Алена, когда-нибудь задумывались о том, что мы все — это продукт культурного воспитания?..
— То есть?..
— Наши чувства, наши фантазии, наши мысли, устремления — все, что мы собой представляем, — результат действия на нас культурного окружения! Вы не согласны?
— Согласна, — осторожно ответила Алена.
— Говорят, что искусство — это только часть мира, причем созданная искусственно, уж простите за тавтологию! Но мне иногда кажется, что реальность гораздо больше похожа на вымысел. Все мы живем во сне, а настоящая жизнь — где-то там, в звуках музыки… В палитре художника! В мраморе, разбуженном резцом художника! В трепетании танца!
— А природа? Что тогда такое природа? — невольно спросила Алена.
— О, природа… — Ивлева мечтательно улыбнулась и сделала грациозный жест руками, словно обозначая раскрывающийся цветок. — Природа имеет на нас еще большее влияние! Гете, например, заметил, что человек, живущий среди мрачных и могучих дубов, имеет совсем другое мироощущение, нежели человек, поселившийся возле легкомысленных березок… Но городскому жителю катастрофически не хватает природы! Заводы, фабрики, закатанная в асфальт земля, однообразные дома, мертвое небо, пропитанное смогом… Это зрелище может ранить чувствительную душу и даже убить. Кто знает, Алена, но, может быть, именно город убил Викусю! Ее утомил скудный урбанистический пейзаж… Вы сами ответили на свой вопрос.
* * *Алена возвратилась от Ивлевой ошалевшей, совершенно запутавшейся — точно ей поднесли какого-то дурманного зелья, после которого все время хочется рассуждать о высоких материях, высоком искусстве, сумрачных предначертаниях и смутных устремлениях…
Возле своей двери она обнаружила Семена Владимировича Кашина, в цигейковом теплом жилете. Он с озабоченным, тревожным видом потирал свою лысину.
— Елена Петровна! — вздрогнул он, увидев Алену, вынырнувшую из лифта. — А я вас жду, жду…
— Что-то случилось? — встревожилась она.
— Елена Петровна, вы должны мне помочь…
Алена отчаянно трусила от того, что старик вздумал инспектировать свою опунцию, открыла свою дверь и пропустила Кашина в квартиру.
— Елена Петровна, мне надо срочно съездить в одно место, — таинственно произнес Кашин. — Я пытался подговорить Лину, но она категорически отказалась — ей, видите ли, некогда… А я точно знаю, что никаких выступлений у вас сегодня нет!
Как уже упоминалось, Кашин чрезвычайно редко покидал свою квартиру — разве только клуб кактусоводов посещал, да и то в хорошую погоду, в основном летом.
— Куда ехать? В клуб? — вздохнула Алена и посмотрела на часы. До вечера еще куча времени, и она вполне могла бы составить старику компанию.
— Нет, не в клуб.
— А куда?
— На электричке надо ехать… — туманно ответил Кашин. — Понимаете ли, Елена Петровна, вы почти догадались — мне необходимо посетить симпозиум кактусоводов — это недалеко, в Подмосковье… У меня есть шанс получить семена мюллер-мюльхерсии, что из Уругвая!
— О господи… — пробормотала Алена, садясь на стул в прихожей. «Только мюллер-мюльхерсии мне этой не хватало! Из Уругвая…» — в отчаянии подумала она. — Семен Владимирович, вы уверены, что вам нужен этот симпозиум?
— Очень нужен! — сурово сказал Кашин, глядя на Алену пронзительными, близко посаженными глазками. — Если вы отказываетесь меня сопровождать, то я один туда поеду. Несмотря на свой страх перед электричками! — Он подумал и добавил: — А также перед толпой на перроне, цыганами, лицами без определенного места жительства, стаями бродячих собак, бестолковыми машинистами, которые не объявляют остановок, равнодушием окружающих, гололедом, морозом, скользкими ступенями…
— Семен Владимирович! — перебила его Алена, не дав продолжить этот скорбный список. — Если бы ваш симпозиум проводился в пределах Кольцевой автодороги, я бы ни на секунду не задумывалась!
— Отказываетесь, значит… — констатировал Кашин. — Ну что ж, дело ваше! — И он зашаркал к входной двери, всем своим видом изображая печальную решимость.
Когда он ушел, Алена задумалась. «Господи, он же пропадет… он вроде ребенка! Еще под электричку свалится…» Ее раздирали противоречивые желания. С одной стороны, она хотела остаться дома и вечером встретиться с Селетиным, а с другой — было бы жестоко отпускать Кашина одного.
«Ладно, уж до вечера-то мы точно успеем вернуться… В крайнем случае на обратном пути поймаем такси!» — решила Алена.
Она быстро переоделась, поскольку концертное платье никак не годилось для поездки, и поднялась на третий этаж.
Кашин тут же открыл дверь, ничуть не удивляясь появлению Алены, словно ждал ее.
— Февраль — самый холодный месяц в году, — сказал он. — Надо одеться потеплее…