Три жизни Алексея Рыкова. Беллетризованная биография
Из рыковских выдвиженцев портфель наркома сохранил, пожалуй, только Иосиф Алексеевич Наговицын — личность, на первый взгляд, малозаметная, но для советского правительства тех лет характерная. Потомственный крестьянин, участник революции 1905 года, проведший несколько лет в эмиграции, после 1917 года он показал себя дельным администратором. Некоторое время работал в Наркомпросе: возглавлял Совет по просвещению национальных меньшинств. В 1926 году, с согласия Рыкова, стал наркомом социального обеспечения РСФСР. В то время Наговицыну не было и сорока, но он страдал от болезни легких и нередко отбывал в отпуска на лечение. При этом ему удалось сработаться и с Рыковым, и с Молотовым, и с Сырцовым, и с Сулимовым — и Наговицын удержался на своем посту до 1937 года, когда Совнарком РСФСР уже возглавлял Николай Булганин. И формой отставки стал не расстрел, а смерть в комфортабельном санатории «Горное солнце» в Мисхоре, от туберкулеза. Редкий случай для этого поколения наркомов — для тех, на кого делал ставку Рыков.
Константин Симонов на склоне лет основательно анализировал ту ситуацию: «Я был забронирован от этого мыслями о Красной Армии, которая в грядущих боях будет „всех сильнее“, страстной любовью к ней, въевшейся с детских лет, и мыслями о пятилетке, открывавшей такое будущее, без которого жить дальше нельзя, надо сделать все, что написано в пятилетнем плане. Мысли о Красной Армии и о пятилетке связывались воедино капиталистическим окружением: если мы не построим всего, что решили, значит, будем беззащитны, погибнем, не сможем воевать, если на нас нападут, — это было совершенно несомненным. И, может быть, поэтому, когда я слышал о борьбе с правым уклоном, кончившейся в тогдашнем моем представлении заменой Рыкова Молотовым, то казалось ясным, что с правым уклоном приходится бороться, потому что они против быстрой индустриализации, а если мы быстро не индустриализируемся, то нас сомнут и нечем будет защищаться, — это самое главное. Хотя в разговорах, которые я слышал, проскальзывали и ноты симпатии к Рыкову, к Бухарину, в особенности к последнему, как к людям, которые хотели, чтобы в стране полегче жилось, чтоб было побольше всего, как к радетелям за сытость человека, но это были только ноты, только какие-то отзвуки чужих мнений. Правота Сталина, который стоял за быструю индустриализацию страны и добивался ее, во имя этого спорил с другими и доказывал их неправоту, — его правота была для меня вне сомнений и в четырнадцать, и в пятнадцать, и в шестнадцать лет» [162]. Симонов — замечательный мемуарист, но нужно иметь в виду и его особенности. Сын генерала, потомственный дворянин, с трудом (и в то же время — молниеносно) пробивавшийся ввысь в советское время, он в то время искренне верил в сталинские идеалы. Но о «нотах симпатии» к Рыкову и Бухарину Симонов упомянул не зря (и не единожды): без ностальгии по «правым» тогдашняя общественная жизнь не обходилась. Со старым образом жизни, с НЭПом, с рыковским правительством прощались болезненно. Сталин в то время предлагал более суровый (а для молодых комсомольцев — более романтичный) путь к социализму, предлагал новый виток классовой борьбы. Молодым, амбициозным это нравилось, а о противоположных настроениях свидетельствует ходившая в те годы политически взрывоопасная частушка:
Не за Сталина мы,Черта дикого,А вернули бы намЛешу Рыкова…Нельзя сказать, что так думали и пели миллионы. Скорее всего, эти нехитрые строки написал какой-нибудь небесталанный (но благоразумно оставшийся безымянным) противник Сталина и сторонник Алексея Ивановича — возможно, знавший его по работе, высоко ценивший его. Или выучившийся крестьянский сын, с детства слышавший, что председатель Совнаркома Рыков смягчил жизнь мужику-хлебопашцу. Будем откровенны: такие частушки случайно не появляются.
Председатель СНК СССР и СТО СССР Алексей Рыков (1924–1929 годы) [РГАКФД]
И не случайно, если приглядеться, в середине 1930-х Сталин во многом обратится к «линии Рыкова» — по крайней мере, в пропаганде. Он взял на вооружение то, что еще недавно считалось мещанским, а то и мелкобуржуазным пережитком, бесконечно чуждым новому обществу. Новым лозунгом дня тогда стали слова «Жить стало лучше, жить стало веселее». Мороженое и шампанское в парках, котлеты в тесте из американских машин, привезенных Микояном, первые чемпионаты страны по футболу, кинокомедии на экране… Он предлагал народу «красивую жизнь по-советски». Конечно, красоты и мороженого на всех не хватало. Но в Москве и в некоторых других крупных городах предвоенные годы запомнились как кратковременное счастье после многих лет лишений.
Сталин, внимательно следивший за общественным мнением, это вполне осознавал — и постарался противопоставить идеям правых более эффектную политику, с рекордными перелетами таких асов, как Валерий Чкалов и Михаил Громов, с покорением Арктики в исполнении Отто Шмидта и Ивана Папанина, с рекордами стахановцев, строительством Московского метрополитена и эффектными кинофильмами. Это были сильные ходы, заслонившие предыдущее десятилетие. Как и парадная неоклассицистическая архитектура заслонила самобытный, замечательный, но скромный конструктивизм рыковского времени. Культуролог Паперный считает этот процесс сменой культуры Один на культуру Два [163]. Что ж, можно и так сказать. Хотя право на признание имеют оба стиля.
О том, как восприняли отставку Рыкова в мире, можно судить по статье «Рыков в немилости» в «Эко де Пари» — в которой автор, французский журналист Андре Жеро, часто писавший под псевдонимом Пертинакс, демонстрирует недурное знание советской повестки дня: «Отстранение Рыкова от дел завершает победу Сталина. Ныне Сталин, укрепившийся окончательно в секретариате коммунистической партии, столь же всемогущ, как покойный Ленин. В 1927–1928 гг. Сталину пришлось защищаться против левой оппозиции Троцкого, Зиновьева, Каменева, Радека, Раковского. Сегодня, в сущности говоря, присвоив крайнюю программу левых, Сталин направляет удар против правых. После Бухарина и Томского дошла очередь и до Рыкова. Поражение Рыкова произошло на XVI съезде коммунистической партии, когда он и его сотоварищи, чтобы спасти себя, публично унизительно каялись в своих грехах. Однако ненависть Сталина не смягчилась, ибо если левая оппозиция представляла всего лишь главный штаб без армии, то правые — Рыков и др., считаются вдохновителями противодействия проведению пятилетнего плана. Правая оппозиция утверждала, что аграрная политика пятилетнего плана, требующая организации совхозов и колхозов, приведет к разорению» [164].
Да, это — один из вполне вероятных подтекстов истории.
Глава 14. Почтмейстер рыков
1. Через раскаяния
Из председателей Совнаркома Рыков стал наркомом СССР. С царских времен он отвык от таких унижений — и рядовые коммунисты, и спецы привыкли считать Алексея Ивановича почти всесильным. Перестроиться к новому положению было трудновато до тошноты. Рыков сник — многим казалось, что навсегда.
Вызывают доверие поздние воспоминания Михаила Смиртюкова, пришедшего тогда в аппарат правительства референтом и работавшего до горбачевских времен: «Когда его (Рыкова — прим. А. З.) назначили наркомом почт и телеграфов, я слушал его речь. Он выступал с лекцией в здании на Мясницкой, в котором позднее находилось Министерство торговли. Оратор он, прямо скажем, был так себе. Говорил часа два, немного заикаясь. Все выступление я уже не помню, но в памяти отложилось, что он главным образом говорил о своих ошибках в работе, о неправильных политических взглядах и каялся» [165]. На новом посту он действительно нередко с преувеличенным пафосом (при этом без видимого вдохновения) одобрял политику партии. Но таких ораторов тогда хватало с гаком. Быть может, Сталину льстило, что о нем столь высокопарно рассуждает старейший большевик, который славился ершистым нравом и склонностью к дискуссиям. О Ленине Рыков всегда говорил гораздо сдержаннее. Но Сталин хорошо понимал, что это вынужденная риторика. Что Рыков, сохраняя статус наркома, все еще надеется шагнуть повыше и подает знаки, что он «свой», проверенный работник, покаявшийся в метаниях… Практика показывает, что управленцы рыковского поколения, попавшие в немилость, в 1930-е уже не имели шансов на новый взлет. Но Рыков знать об этом не мог.
