Прикосновение ненависти (ЛП)

Вместо того чтобы довольствоваться одним сэндвичем, я делаю себе два, намазывая арахисовое масло и желе настолько густо, что оно вот-вот потечет. Я не ел с тех пор… до того, как забрал ее.
Как я мог забыть поесть?
Она садится на один из двух деревянных стульев у маленького круглого стола, закидывая ноги на сиденье. В таком виде она выглядит маленькой, хрупкой и такой беспомощной. Каждый защитный инстинкт во мне пробуждается, когда я вижу ее такой юной, с ее светлыми волосами — сейчас они темнее из-за влажности — свисающими по обе стороны лица.
Меня тут же захлестывает волна неловкости. Этот домик совсем не похож на тот, к которому она привыкла. Он старый, стулья не подходят друг к другу, а стол поцарапан и побит. Это очень унылое сравнение со всем, что было у нее дома, и я ненавижу это. Ненавижу, что сравниваю себя с этими ублюдками. И все же я не могу остановиться.
Презрение обжигает мои губы.
— Я уверен, что это выглядит не так уж и хорошо по сравнению с той жизнью, к которой ты привыкла.
Ее взгляд перемещается по сторонам, изучая, наблюдая, и останавливается на моем. Голубизна ее глаз теперь ярче.
— Почему ты так говоришь?
— Я вижу, как ты оглядываешься по сторонам, и знаю, что у тебя, вероятно, есть много вопросов. Я также знаю, что тут не очень хорошо, но так будет не всегда.
— Я не жалуюсь.
— Нет, но ты заслуживаешь большего. Мы оба это знаем. Я только хочу быть уверен, что ты понимаешь, к чему я клоню. Я не прошу тебя терпеть это всю оставшуюся жизнь.
Я беру половину своего сэндвича и откусываю огромный кусок, который только вдохновляет на следующий. Иногда я не осознаю, насколько проголодался, пока не начну есть.
Пока я жую, она спрашивает:
— Как ты нашел это место? Оно принадлежит тебе?
У меня мгновенно сжимается грудь, и сладкое желе становится непонятным на вкус. Мне приходится заставить себя прожевать и проглотить, прежде чем положить остатки на тарелку.
— Почему ты спрашиваешь?
Ее голова слегка откидывается назад, тонкие черты лица напрягаются, когда она морщится.
— Мне просто любопытно. Разве это не обычный вопрос? Мне интересно.
— Не все тебе следует знать прямо сейчас.
— Прости. — Ее голос звучит тихо, с оттенком страха, и я мгновенно ненавижу себя. Она еще так многого не знает, так много мне нужно от нее скрывать, а эти секреты образовывают стену между нами.
Стену, в которую она врезается, сама того не подозревая.
— Зачем ты это сделал? Прости, — быстро добавляет она, взволнованная, ее лицо краснеет. — Я должна знать. Зачем жить так далеко от всех, кто тебя любит? Зачем убегать и уединяться?
Каждое слово требует усилий. Каждое.
— Мы с тобой оба знаем, что после того, что я сделал, для меня не было жизни ни в Кориуме, ни с твоей семьей.
Страдание искажает ее лицо. Она выглядит явно огорченной моим ответом, хотел бы я, чтобы это было неправдой, но это так.
— В том-то и дело. Зачем ты это сделал? Все это время я не хотела верить…
У меня сводит челюсть, а в затылке начинает боль возникать.
— Я не хочу об этом говорить.
— Правда? А я хочу. Как мне жить с тобой в этом домике, когда ты столько всего мне не рассказываешь? Почему ты, по крайней мере, не отправил мне сообщение, чтобы я знала, что ты жив? Я так переживала за тебя все это время. Боялась, что ты можешь быть мертв. Разве ты не знаешь, что нет ничего, чего бы я тебе не простила?
В тот момент, когда мое сердце переполняется, я скриплю зубами от негодования. Вот что она со мной делает. Вот так она дергает меня до тех пор, пока я не начинаю бояться, что разорвусь пополам. Как я могу сохранить верность Риверу и нашему делу, сохраняя при этом верность ей, моему сердцу и всем мечтам, на которые она когда-либо вдохновляла?
— У меня были дела, о которых нужно было позаботиться. — Я довольствуюсь ответом, отодвигаю стул от стола и беру недоеденную половину своего ужина со стойки. Когда я не смотрю на нее, мне легче сохранять стену между нами, поэтому я стою к ней спиной, уставившись на место над раковиной.
 
— Дела? — спрашивает она, полная сомнений. — Какие дела?
Я устал от стен. Устал от лжи. Устал сдерживать себя от единственного милого, хорошего, совершенного создания в моей жизни.
Вот почему, вместо того чтобы наброситься на нее и потребовать, чтобы она заткнула свой гребаный рот, я спрашиваю:
— Ты когда-нибудь слышала о ”Безопасном убежище"?
Это первый раз, когда я пробормотал эти два слова кому-либо, кроме Ривера, за все время, что я себя помню. Наверное, со старых времен, сразу после всего, что случилось.
Произнесение их вслух открывает дверь, через которую, я надеялся, ей никогда не придется переступать. Я не хотел подвергать ее этому. Уродству, темноте. Она заслуживает гораздо лучшего, чем быть втянутой в мое поганое прошлое.
С другой стороны, если у нас когда-нибудь будет будущее, она должна знать. Я не смогу скрывать это от нее, особенно когда Ривер чертовски сильно хочет довести эту войну до кровавого конца. Я не смогу хранить секреты, когда на моих будет руках кровь. Лучше объяснить все сейчас.
Позже это сэкономит время. У нее будет возможность все обдумать и понять, насколько это правильно, потому что у нее нет другого выбора. Она либо следует за мной в бою, либо я тащу ее, кричащую, на себе. Я бы предпочел первое, но так или иначе, от судьбы не уйдешь.
Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее густые ресницы трепещут при упоминании этого названия, а на переносице появляются морщинки беспокойства, как всегда, когда она концентрируется.
— Мне кажется, что я уже слышала это название раньше, да.
— Но ты помнишь, что слышала о том, что там произошло?
Морщины становятся глубже, ее брови хмурятся.
— Не думаю. Я почти уверена, что слышала об этом лишь мельком. Ты знаешь, как это бывает. На самом деле женщины не имеют права голоса в семейных делах.
— Конечно, я понимаю, почему ты мало что слышала. Зная твоего отца, он бы хотел защитить тебя от всего этого.
— Так что же это? Что такое "Безопасное убежище"?
— Было, — поправляю я. — Его больше не существует. Это место, где мы с Луной провели первые годы нашей жизни. Место, где нас нашли до того, как мы встретили Софи и Романа.
Ее тихое недоверчивое фырканье говорит о многом. Мы в одном доме, в одной комнате, но с таким же успехом могли находиться в разных мирах.
— С каких это пор ты называешь их по именам? Что случилось с мамой и папой?
— Конечно, они все еще мои родители, — быстро подтверждаю я. — Но для того, чтобы посвятить тебя в прошлое, буду называть их Романом и Софией. Они — моя нынешняя жизнь…
— Ладно… — Она прикусывает губу, черты лица все еще напряжены, но позволяет мне продолжить.
— «Безопасное убежище» было в моей прошлой жизни. Это место, где умерли мои биологические родители.
Она морщится, ее глаза блуждают по моему лицу в поисках признаков боли. Я знаю это выражение. Я видел его слишком много раз, чтобы спутать с чем-то, кроме жалости и печали.
— Ты уверен, что хочешь говорить об этом? — шепчет она.
Как ни странно, именно озабоченность в ее вопросе заставляет меня наброситься на нее, прежде чем быстро взять себя в руки.
— Да, черт возьми. Я бы не заговорил об этом, если бы был не уверен. Я пытаюсь дать ответы, которые, как ты говоришь, тебе нужны.
— Прости. — Она быстро отступает, вплоть до того, что ее плечи поднимаются, почти закрывая уши. Если бы у нее был панцирь, она бы спряталась там. Дыши глубже, мысленно повторяю я, пытаясь не сбиться с пути. Мой гнев направлен не на нее. Она не сделала ничего плохого.
— Послушай, мне жаль. — Я тяжело вздыхаю и провожу рукой по своим влажным волосам. — Убежище было ужасным местом, и люди, которые им управляли… Нет слов, чтобы описать их.
Она быстро потирает руки, словно пытаясь согреться от внезапного озноба.