Прикосновение ненависти (ЛП)

— Тебе легко говорить, когда ты отчаянно пытаешься заставить чувствовать себя лучше из-за того, что ты сделал.
Не позволяй ему делать это с тобой. Я и так едва держусь на ногах, поэтому раздражение, сквозящее в его словах, как ниточка, только усложняет задачу держать себя в руках.
Ради Скарлет. Это ради Скарлет. Она достаточно хрупкая и без дополнительного стресса.
Он никогда не поймет, а я уже не пытаюсь объясняться. С таким же успехом я мог бы учить собаку продвинутой математике. Черт, с собакой было бы больше успехов.
Годы, прошедшие после нападения на Кью, не сделали Ривера более человечным или чутким. У него нет места для сопереживания. Черное или белое. За него или против него. Это не изменилось и никогда не изменится.
Нет, если уж на то пошло, он окаменел еще больше. Ничего, кроме острых краев. Такой хрупкий, вот-вот сломается. Когда он все-таки сломается, то разлетится на тысячу зазубренных осколков.
Я буду тем, в кого вонзятся осколки. Смерть от тысячи порезов.
Он доводит себя до эпического срыва, его бессвязное бормотание больше похоже на гул улья разъяренных ос.
— Тебе лучше надеяться, что ты сможешь держать ее в узде.
Из всего, что он сказал до сих пор, это то, от чего кровь застывает в моих венах.
— Или что? — шепчу я, поворачиваясь к окну и вглядываясь в непроглядную тьму новолуния. Чего я ожидал? Увидеть его стоящим там и пристально смотрящим на меня? Глазами, похожими на две искры яростного света?
Мне кажется, я вижу его на секунду, но это не более чем мое воображение.
И возросшее беспокойство за Скарлет.
— А ты как думаешь? — он насмехается. — Я сделаю то, что тебе никогда не удавалось, вот что. Один из нас должен использовать свои яйца, и ты уже выбрал, как используешь свои. Ты уже трахнул ее?
— Не надо, — предупреждаю я, дрожа. Как? Как он это делает? Почему я позволил этому случиться? Он у меня под кожей, глубоко. Может быть, он всегда был там.
— Я имею в виду, что если ты берешь на себя все эти хлопоты, то должен хотя бы трахнуть её. — Он фыркает, добавляя: — На твоем месте я бы сделал это скорее раньше, чем позже. Невозможно знать, как долго она еще будет в состоянии трахаться.
Мне не нужно спрашивать, что он имеет в виду, я все равно не хочу слышать его отвратительные объяснения.
— Послушай меня. — Я больше не пытаюсь изображать спокойствие. К черту все это. Он все равно знает, что я притворяюсь. Он всегда знает. — Тронешь хоть волосок у нее на голове, и тебе не понравятся последствия.
— Предполагается, что это угроза?
— А ты как думаешь? — Я рычу. Мысль о том, что он прикасается к ней, причиняет ей боль, заставляет меня напрягаться, чтобы причинить ему боль первым. Чтобы пустить первую кровь.
— Потому что, если это так, ты жестоко ошибаешься. Ты не представляешь для меня угрозы.
— Не заставляй меня доказывать, что ты неправ. — Я едва сдерживаюсь, чтобы не швырнуть телефон через всю комнату после завершения разговора. Бессердечный придурок. Жестокий, твердолобый мудак.
— Рен?
Голос Скарлет — это ведро ледяной воды на мою голову, возвращающее меня в настоящий момент. К ней, испуганной и сбитой с толку. Ей нужно, чтобы я был лучше этого.
Что означает не показывать, как на меня подействовали угрозы Ривера.
Я беспокоился о том, что он сделает с Кью? Это ничто по сравнению с тем, что он сделает со Скарлет. Хотя бы для того, чтобы заставить меня пожалеть о том, что я пошел против него.
Она смотрит широко раскрытыми глазами и дрожит так сильно, что задребезжал каркас кровати, когда я подхожу к ней.
— Эй. Все в порядке, — бормочу я, прибавляя огонь в фонаре у кровати, чтобы в комнате было не так темно. — Ты в безопасности. Я здесь.
— С кем ты разговаривал?
Мое тело напряжено — бурлящее, едва контролируемое, — когда я сажусь на край кровати. — Тебе не о ком беспокоиться.
— У тебя был расстроенный голос.
Проще притвориться, что я ее не услышал, пока расшнуровываю ботинки.
— Я удивлен, что ты вообще проснулась. Ты была без сознания.
 
— Это было… напряженно. — Последнее слово она произносит шепотом, ее голос дрожит, как будто она боится признаться в этом, но в то же время хочет быть уверенной, что я знаю, через что заставляю ее пройти.
— Так не должно быть. Мы можем быть счастливы здесь, пока ты доверяешь мне.
— Я пытаюсь. Правда пытаюсь. — Искренность звучит в ее голосе и сияет на ее полном надежды лице — только для того, чтобы исчезнуть, когда я растягиваюсь рядом с ней. Она напрягается, у нее перехватывает дыхание, и этого достаточно, чтобы я возненавидел себя. Это единственный возможный вариант. У меня не было выбора. Как мне заставить ее понять это?
— Это всего лишь я. Тебе не нужно меня бояться. — Словно в доказательство этого, я делаю то, что мое тело заставляло меня делать с тех пор, как мы приехали.
Перекатываясь на бок, чтобы оказаться к ней лицом, я беру ее на руки. Неудобно, да, но ремень достаточно упругий, чтобы я мог притянуть ее к себе, пока ее голова не окажется у меня на плече.
— Ты должна признать, что приятнее, когда тебе не так холодно. Я знаю, что чувствую себя намного комфортнее, когда твое тепло так близко ко мне. — Я не собираюсь причинять тебе боль. Я никогда не причиню тебе вреда.
Постепенно напряжение, накопившееся в каждом суставе и мышце, начинает рассеиваться. С каждым вдохом оно высвобождается все больше. Беспокойство из-за того, что я не мог быть с ней. Физическая боль от тоски по ней, словно я жаждал воздуха, находясь под водой. Уверенность, что я скоро умру без нее. Что боль поглотит меня.
Но то, как она расслабляется, доставляет больше удовольствия. Она могла бы согласиться на то, что я крепко обнимаю ее, но делает еще один шаг навстречу, прижимаясь ко мне. Даже сейчас ее тело не может отрицать правду. Пусть инстинкт говорит ей, что нужно защищаться.
Но ее сердце и тело знают лучше.
— Знаешь, что это мне напоминает? — Я шепчу, улыбаясь стене, мой подбородок упирается в ее макушку.
— Что? — Ее голос приглушенно звучит на моей шее. От тепла ее дыхания мой член дергается, пробуждаясь к реальности ее близости. Теперь нас ничто не разлучает. Нет никаких препятствий, кроме тех, что создал я.
Я мог бы взять ее здесь и сейчас.
— Примерно… шесть лет назад? Ты помнишь?
— Я не… ох, — стонет она, прижимаясь ко мне, заставляя меня рассмеяться.
— Да. Ох. Мы тебя предупреждали, не так ли? Мы знали, что ты не захочешь идти с нами в поход, как только окажешься на улице с жуками, лягушками и змеями.
— Я думала, ты солгал насчет змей, чтобы удержать меня от похода с тобой. Я думала, ты не хочешь, чтобы я была там, потому что я девочка.
— Я имею в виду, да, это было связано с тем, что ты была девочкой, — признаю я, снова смеясь. На этот раз она присоединяется ко мне, и я почти верю, что она пришла в себя. Я не хочу оставлять ее закованной. Не тогда, когда познал удовольствие от ее прикосновений. Я так давно их не чувствовал. — Ты была такой гребаной занудой.
— Я просто хотела казаться старше, чтобы понравиться тебе.
— Я взял тебя, — напоминаю я ей, касаясь губами ее макушки. — Пока нам не пришлось вернуться домой, еще даже не успев поставить палатку, потому что ты не переставала плакать.
Она фыркает, усмехаясь.
— Там было темно.
— Ни хрена себе. — Я снова целую ее в макушку, прежде чем провести губами по раковине ее уха. — Не волнуйся. У тебя всегда будет с собой фонарь, чтобы темнота не пугала слишком сильно.
— Знаешь, с тех пор я повзрослела и больше не боюсь темноты. — Словно в доказательство этого, она покачивает бедрами, отчего я только дергаюсь и напрягаюсь сильнее, чем раньше.
Я не знаю, делает ли она это нарочно или нет. Знаю только, что не могу сдержать эрекцию, угрожающую вырваться из джинсов. Мои яйца отяжелели от желания. Я мог бы кончить, просто прикоснувшись к ней.