Чада, домочадцы и исчадия (СИ)

Прилетевшее в спину “Молодец, девка” было неожиданным.
Голос Горыныча изменился — стал глубже, ниже, сильнее. Богаче!
Я оглянулась в растерянности. Толстячка будто подменили: куда девался его нелеповатый вид? Изменилась осанка, и плечи развернулись шире, но это всё ерунда. Главное — изменился взгляд. Змей Горыныч больше не придуривался, и в этом взгляде теперь было вдоволь всего: и силы, и любопытства, и равнодушия. Одновременно.
Взгляд не человека — каким бы могущественным колдуном он ни был.
Взгляд чудовища, которое ни хорошее, ни плохое — но хаос. Стихия. 
Завороженная этой мощью, я замерла, не в силах отвести восхищенного взгляда. И чудовище вдруг усмехнулось.
И спросило:
— Прокатить тебя, что ли?
Вокруг него задрожал, пошел рябью воздух. А затем вздрогнуло, кажется, само пространство — и выпустило из себя Змея. Мшисто-зеленого, огромного, бронированного чешуей. Трехглавого и веющего жутью. 
Хотя, когда у существа три головы — это в любом случае жуть. Особенно, если каждая из этих голов размером с грудную клетку взрослого мужчины модели “богатырь Илья”.
“Прокатить”? 
Да за кого он меня принимает?
Да чтобы я, современный человек, дитя насквозь рационального мира, отказалась от ожившей сказки?! Да ни за что!
Воздушный поток обжигал щеки. Небо звенело синью и золотом солнечного света над головой, и огромные кожистые крылья Змея загребали это небо жадно, голодно, и тут же бросали на землю — чтобы сразу же хапнуть еще, и еще, и еще.
И я не на секунду не забывала, что Змей — не Булат. С его спины, конечно, тоже без его желания не упадешь, но… Горыныч действительно не Булат, и кто поручится, что у него не возникнет такого желания?
…а под крыльями Змея ковром всех оттенков зелени стелился Лес.
Гудел ветер.
Душа пела.
Когда Горыныч решил, что хорошенького понемножку, и пошел на снижение, я чуть было не взвыла: мало! Мы же только взлетели!
Но опомнилась и сдержалась. Нечего наглеть. Да и вообще: чует мое сердце, в общении с Горынычем здоровая умеренность — лучшая политика.
Земля вздрогнула, когда Змей тяжко толкнулся в нее лапами, и я проделала в обратном порядке весь путь, которым взобралась на змеиную шею (среднюю из трех): по лопатке на плечо, немного ссунулась по лапе и спрыгнула на траву, покачнувшись
Голова шла кругом, подкашивались ноги, земля не держала — благо, хоть ссадил меня Горыныч на полянке, где у защитного барьера дожидался меня Булат, нашлось, за что ухватиться.
Конь поглядывал на Змея недовольно, чтобы не сказать — ревниво.
Когда Горыныч заговорил, голос его троился и резонировал где-то в районе третьего уха, хотя пасти, вроде бы, не открывались: 
— Ну, бывай, славная! Заглядывай в гости! А то и я к тебе наведаюсь…
И взмыл вверх стрелой — без магии тут точно не обошлось, иначе такая туша взлетала бы с разбега, да и вовсе в воздух не поднялась.
Мы с Булатом дружно затрясли головами, а когда проморгались от полетевшего в глаза мелкого сора, буланый услужливо подставил мне бок, и, пока я забиралась в седло, спросил ревниво:
— Ну, что там? Чего Кащей от нас стеной отгородился отгородился? Не по-соседски это!
— Там… а там, Булатик, Царь Кащей гневаться изволит на то, что его кобылу один охламон без дозволения огулял. У него, видишь ли, на ее потомство планы имелись — и ты в них как производитель не участвовал.
Булат всхрапнул возмущенно:
— А чем это я ему не хорош?
— А вот закончим с делами — сам у него и спросишь. Я по такому поводу уж сведу вас, расстараюсь!
И, со злорадством отметив, как споткнулся подо мной волшебный конь от этого предложения, приказала: 
— А сейчас — к Прекрасной.
— Ну, здрава будь, соседка.
Властимира оглядела меня с высокого крыльца, губы поджала. Но бросила всё же:
— Проходи.
И скрылась в избе.
Я прошла за ней, по пути снова любуясь ее жилищем. Снаружи — резьба и цветущий шиповник, внутри — вышивка и снова резьба. Красиво, нарядно.
  
Под стать хозяйке.
Я ехала сюда, чтобы устроить безобразный скандал. Возможно, вцепиться соседушке в косу — если получится, конечно. Вряд ли мне удалось бы справиться с хозяйкой Прекрасного урочища в сердце ее земель. Но я искренне была намерена попытаться!
А сейчас… Злость на Прекрасную, которая распирала меня с когда узнала я о ее подлости схлынула. Отгорела во время разговора с Кащеем. Выветрилась от полета на живом, настоящем сказочном Змее Горыныче. 
И я честно не знала, как строить с ней разговор теперь.
Вышитая скатерть, богато накрытый стол. И зияющий провал там, где должно быть мое представление о начале диалога.
Властимира устала молчать первой:
— Ну, говори, чего пришла!
Капризный голос, недовольный тон. И за всем этим то ли прячется тревога, то ли мне мерещится.
А ведь подурнела Прекрасная. Осунулась. Неужто, совесть грызет?
И неожиданно для самой себя, я сказала то, что искренне хотела сказать:
— Дать бы тебе в морду, соседушка!
— А осилишь ли? Соседушка!
И одновременно с шипением Властимиры — будто на раскаленный камень холодной водой плеснули — на меня навалилась тяжесть.
Она нарастала, давила на плечи, гнула к земле — и я пыталась давить в ответ, вкладываясь всеми силами, но, на самом деле, вот тут-то я и осознала, сколько глупостей за один раз наделала. Явилась к Прекрасной домой, вместо того, чтобы вызвать красавицу на нейтральную территорию; пришла к ней одна, не озаботившись хоть какой-то группой поддержки; и, самое главное — никого не предупредила о своих планах. Вот сейчас согнет она меня в дугу, грохнет, а труп где-нибудь под шиповником прикопает. И, что обиднее всего, ведь никто ничего об этом и не узнает!
Мои мысли метались заполошной вороньей стаей, я пыталась давить в ответ, прекрасно понимая, что это бесполезно, что от хозяйки урочища в сердце ее земель не отбиться, что… 
Что я всё еще жива. И что меня все ещё не согнуло чужой волей в бараний рог — хотя противница моя явно не шутит, вот и жила на виске бьется, лицо краснотой налилось, дышит неровно, рвано… 
Я… я что? Побеждаю? 
Озарение сверкнуло и сгинуло, оставив после себя кристальную, прозрачнейшую истину, которую я не применула озвучить:
— Это ведь не моя сила тебя гнет. Это твоя неправда.
Взгляд Прекрасной, полный ярости и горечи — как подтверждение моей правоты, как белый флаг, который еще не выброшен, но осталось совсем чуть-чуть, и надо только дожать, только не силой, нет, силой здесь ничего не сделаешь!
— Там ведь были дети. В Черемшах.
Я говорю медленно, и потому что обдумываю, почти на ощупь подбираю каждое слово, и потому что это тяжело — сдерживать натиск ее воли.
— Не велик грех — чужачку из Премудрого урочища выжить. Подружке помочь на это место сесть… — в голове гудело, и уши заложило, будто я в самолете, меняющем высоту. Грудную клетку стиснуло, говорить тяжело, но слова выталкиваются без внутреннего сопротивления: я действительно так думаю. 
— Илью вот задело, но и то — тебе не в укор. Мирослава богатыря в ведьмовские дела втянула, ей и отвечать за это. Да Илье-то грудью опасность встречать и надлежит: мужчина, воин. Нет в том, что Настасьин сын между жизнью и смертью лежит, твоей вины. Но… в Черемшах же были дети.
С коротким стоном-выдохом Прекрасная сложилась пополам, спрятав лицо в ладонях, и ощущение бетонной плиты на плечах исчезло. Пропало давление силы, как не было.
Я сглотнула, пытаясь заставить слипшиеся внутри черепа барабанные перепонки занять предусмотренное природой положение. Гул в голове сменился звоном в ней же, и вообще, дело пахло кровотечением из носа: такие скачки давления, ну! Вот куда это годиться!
Премудрую, в отличие от меня, кажется, ничего не беспокоило кроме ее поражения и его моральных аспектов.