Чада, домочадцы и исчадия (СИ)

Нормальненько парни сходили на задержание, ничего не скажешь. 
Зря я Ивана с собой не взяла. Очень зря. Ему стоило бы взглянуть на дело рук своей любезной. Потому что даже мне, полному профану в магическом сыске, очевидно было, что с наскока такое не провернуть. Чтобы заморочить толпу хорошо по местным меркам защищенных от воздействия мужиков, нужна еще более хорошая подготовка к данному мероприятию. 
Хотя, казалось бы, что мне за дело до Ивана? Какая мне разница, сохранит он остатки своих иллюзий относительно Василисы или нет?
Но дело было. Мне упрямо не хотелось чтобы хороший, в сущности, парень — и сох по этой подлой курице. 
Вот придя к этому глубокомысленному выводу, я и потянулась к ближайшему лежащему ратнику. Не слишком уверенно — всё же лечить людей мне было страшно, это тебе не баню ломать и не сундуками швыряться, но с робкой надеждой, что хуже не сделаю. 
Вот на кой черт меня в свое время на менеджмент потянуло? Шла бы на медицинский — сейчас бы горя не знала!
Ну, то есть, я бы знала, конечно. Но мои нынешние пациенты знали бы его гораздо меньше.
Момент, когда Настасья закончила лечить Илью, я определила четко. Оказалось, что во мне словно был настроен на него радар, и чем бы я ни занималась: лечила ли я его побратимов, разглядывала ли место сражения, пытаясь углядеть магические следы — происходящее с Ильей отслеживалось безошибочно.
— Как он?..
Искусница хмурилась глядя на сына, и у меня по спине тянуло стылым сквозняком дурного предчувствия. Шевельнула пальцами, отводя от нас чужие взгляды, чужое навязчивое внимание.
Выдохнула наконец:
— Скверно.
И вдруг спросила, словно в упор выстрелила:
— Почему его от себя погнала?
— Я не гнала!
— Не гнала? А отчего ж узы промеж вами разорвала?
И я растерялась от странного поворота:
— Так ведь он… свободы хотел? 
Взяла себя в руки: точно хотел, ну что за нелепое сомнение? Кому понравится на цепи сидеть?
— Поперек души ему навязанная служба, и псом цепным быть — радости мало. Да и поссорились мы крепко, из-за Алеши-то.
Искусница взглянула на меня — словно спицей насквозь проткнула. Но я упрямо подняла голову и прямо встретила ее взгляд:
— Извиняться за то, что заколдовала его — не буду! Заслужил! 
Мы некоторое время бодались взглядами, и Искусница не отвела глаз, головы не склонила, но я поняла: она признала, что я в своем праве.
— А договор… Раньше он мне не по силам был, а нынче посильнее стала — вот и нашла лазейку, как обойти его и свободу Илье дать. Только от себя я его не гнала! 
— Не гнала? Ох, и странный же у тебя мир, Елена, если ты простого не понимаешь. Как бы он при тебе остаться мог? Кем? Он богатырь, смысленый муж, воеводы княжеского побратим и первый помощник. Ему службу ратную нести, а не при бабьей юбке сидеть! Как был над ним долг, коий ты за Мирославой унаследовала, так и ясно все было, говорить не о чем и урону что чести воинской, что гордости мужеской нет: должен — служи! А коль отказалась ты от долга — значит, не надобен тебе Илья стал. Это ли не “со двора погнала”?
Эм… Ну… Но… Нет, с этой точки зрения я на уход Ильи не смотрела, да. Но… Но я все равно не оставила бы его при себе на привязи, зная, что могу отпустить. Нечестно это, не правильно! Алешу, может, и глазом не моргнув припахала бы — и ничего б ему не стало бы, коту драному. А Илья… он не такой. С ним так нельзя. Только объяснила бы, что не гоню, а отпускаю.
Чтобы не уходил с обидою.
Чтобы не полез к Василисе!
— Боги с ним, с договором, тетка Настасья. Ты скажи мне толком — как он? Отчего в себя не приходит?
— Плохо он, Еленушка. Понимаешь, Василиса-то, про узы между вами то ли знала, то ли разглядеть успела. Вот и решила она, что ты Илью вместо себя выставила, на нее натравила. И когда ударила по нему, ударила не просто-так: била-то она в Илью, а метила — в тебя. Кабы был промеж вами долг по-прежнему, прошло бы колдовство Илюшу насквозь, да по узам вашим к тебе и притекло бы… Да только нет их больше, тех уз. Вот вся могута Василисина по хозяйке-то и хлестнула. Она и сбежала — решила, верно, что ты и издали ответить ей сумела. И ей-то поделом — да Илья мой перед ней оказался, словно плотина там, где должно бы речное русло найтись. Вот плотину-то потоком и… разрушило.
  
“Разрушило”? Стоп-стоп-стоп! Лена, без паники! Вот, передо мной — мать Ильи, и она спокойна! Ну, относительно спокойна — но всё же!
Но когда задавала Настасье вопрос, голос все равно предательски сел от страха:
— В каком смысле — “разрушило”?.. Насовсем?..
Настасья молчала, и волна паники поднялась, сжала сердце, перекрыла дыхание…
— Не знаю, Премудрая. Пока — не знаю. Рушить всегда куда как легче, чем возводить, а увечить — проще, чем лечить. 
Я не покачнулась, нет. Стояла твердо, как влитая.
— Он мое чадо, Премудрая. Сколько бы годов ему ни сравнялось, хоть два десятка, хоть три — а он всё едино моё дитя, плоть от плоти. Я сделаю для него всё, что мне по силам, и сверх того — тоже сделаю. Да только… не знаю я пока, что делать надобно. Крепко Василису Кащей выучил, накрутила она, паскудина, проклятие так, что как взяться — я сходу и не разберусь…
Она прерывисто вздохнула, прикрыла глаза — но тут же выдохнула, в руки себя взяла.
Я сцепила зубы, потому что поняла, что имела в виду: время уходит.
Время, если я правильно понимаю, в таких борьбе с проклятиями — как в борьбе с ядами. Важнейший фактор, ценнейший невосполнимый ресурс.
Стоп!
— Кащей? Почему — Кащей?
Она качнула головой досадливо, словно муху отгоняя:
— Да жена она его! Была, пока не рассорились…
“А ведьму — кто ж удержит?” — вспомнились мне слова Ивана.
Вот тут ты, Ваня, не прав! Дядька Кащей, захотел бы силой удержать — удержал бы. 
И чего ей, дуре, не жилось? Золотой же мужик, и с чувством юмора! 
— Не спеши отчаиваться, Елена, рано! У княжьей дружины на заставе свои лекари да целители имеются — и волхвы, и ведуны. Может, там где я не совладала — они не оплошают!..
Ну… может. Но что-то после увиденного доверия к их профессионализму у меня нет.
Зато была мысль, и она показалась мне здравой:
— Я к дядьке Кащею пойду, помощи просить. Если уж ты в проклятье сходу не разобралась, так может, он сумеет? Ему-то почерк жены, наверное, лучше знаком — раз уж он сам его ставил!
— Попроси, Премудрая, попроси, — откликнулась Искусница.
И усмехнулась — как мне показалось, разочарованно.
То ли она не верила в помощь царя Кащея, то ли другого от меня ждала. 
Только мне ее ребусы разгадывать было некогда.
Я дернулась было в сторону Булата. Остановилась. Оглянулась на Илью, и выдавила через силу:
— Я… я не хотела. Я не хотела, чтобы так вышло.
Настасья только устало вздохнула:
— Да видела я, что ты не хотела. И сказала бы, что зла не держу, да только… Он мой сын. Моя кровиночка.
Сказать в свою защиту хотелось хоть что-то. Хоть бы то, что если бы связь была на месте, так Ильи, может, уже и не было бы: пришибла бы Василиса меня ударом через узы, а там и Илью накрыло бы — либо отдачей, либо наказанием за нарушенный договор, за то что не уберег Премудрую. 
Впрочем, если бы узы были на месте, Илья сидел бы в Премудром урочище, сторожил бы меня, как миленький, и на Василису если бы и попер, то только со мною вместе.
Промолчала, в общем. 
Только кивнула: понятно, мол. Чего уж тут, в самом деле, непонятного?
И уже почти выйдя из-под зачарованного ею круга, где на нас на обращали внимания извне, снова остановилась, вспомнив важное.
— Настасья, — позвала я Искусницу, которая шагнула же уже в другую сторону, к сыну. — Ты разменные чары знаешь?
Та остановилась, обернулась настороженно:
— Знаю.
— А распознать сумеешь?
— Сумею.
— А вот Прекрасная почему-то не узнала, и распознать не сумела…