Чада, домочадцы и исчадия (СИ)
По тому, какими взглядами обменялись мужчины в моем доме, я поняла, что что-то все же не поняла…
А на утро, выйдя на крылечко, я наблюдала прекрасную картину: Булат с Ильей в седле выгарцовывал и выскакивал по двору, как горный кОзел, а Илья, стиснув зубы и натянув поводья, пытался угомонить расшалившегося беса, доставляя тем самым бесу нескончаемое удовольствие.
Но попрыгушки — это все что равняло Булата с козликом, все остальное равняло его с расшалившимся бизоном. Я готова была поклясться, что доски под моими ногами подрагивали, а на кухне меленько бренчали пережившее мое расстройство горшки.
От этого тарарама я собственно и проснулась, и выкатилась на улицу в чем была, решив, что рать явилась, не дожидаясь Илюшиных заверений в моей безобидности.
Увидев, что шеренгой витязей тут и не пахнет, а пахнет всего лишь коником, который решил, что он котик и ему жизненно нужен тыгыдык, я отмерла и вобрав в себя холодный утренний воздух от души рявкнула:
— Булат!!!!!
В небе громыхнуло.
Конь мгновенно замер каменным изваянием, богатырь на нем только неведомым чудом удержался в седле, а не отправился в полет, чтобы пропахать носом дворовую землю. Скосив на меня обрамленный густыми ресницами глаз, Булат шумно выдохнул, опустил голову и принялся как ни в чем ни бывало пощипывать редкую травку.
Я скрестила руки на груди (холодно!), поджала под себя одну босую ногу (очень холодно!) и стараясь компенсировать нелепость позы, крайне грозным тоном и насупленными бровями, объявила:
— Отвезешь Илью сначала в дружину, потом к Искуснице? Ясно?
— Конечно, хозяйка, — безмятежно отозвалась прыгучая скотина, — чего ж тут не ясного?
Я насупилась еще сильнее и добавила:
— И не дурить!
Судя по тому, что конь окончательно принял вид забитой сиротинушки — прямого приказа не ослушается.
Тут и Гостемил Искрыч подскочил с шалью и сапожками, и пока я обувалась-одевалась, Илья спешился и подошел ко мне. Выражение лица у него было сложносочиненное: через довольную рожу и молодецкую удаль нет-нет, да и лезли озабоченность и беспокойство.
— Ты, Премудрая, без меня со двора ни ногой.
Я покивала, кутаясь в шаль.
— И не пускай никого.
— Запирайте, дети, дверь и никому не открывайте, даже если представятся газовщиками, — пробормотала я себе под нос, а потом бодро заверила: — Езжай Илья, хорошей дороги. Ничего тут со мной не случится.
Однако, когда створки ворот со стуком сошлись за лошадиной задницей (которая сегодня символизировала всю лошадь целиком), я все же испытала странное чувство пустоты и незащищенности. И поторопилась вернуться в избу.
Ничего, у меня свои дела имеются.
На этот раз стука в ворота не прозвучало.
Но я все равно вскинулась ни с того ни с сего, оторвалась от книги. Покрутила головой, пытаясь понять, что меня насторожило.
И не поняла.
Ничего. Тишина, изба, даже Гостемила Искрыча не видно.
Я попыталась вернуться к прерванному занятию — и не смогла.
Внутри что-то скреблось и разбухало. И чуялось будто чье-то присутствие. Но не здесь, а…
К черепам я уже потянулась так же буднично, как раньше тянулась за мобильником.
Женщина стояла напротив ворот, не торопясь к ним приближаться и, запрокинув голову, разглядывала мои заборные украшения в упор.
Высокая, стройная, сарафан вышит жемчугом, а волосы… огонь, а не волосы. Такой ярко-красной рыжины мне еще не доводилось встречать. Коса сверкала и переливалась, как драгоценная.
Выражение лица у незнакомки было доброжелательное, и оглядывалась она вокруг с приятным любопытством. Ни к витязям княжеской дружины, ни к сельским жителям, ни — прости господи — к Кащею она явно не относилась. С соседками я тоже успела познакомиться. Так кого же ко мне тут попутным ветром принесло?
…ветром-ветром, лошади при ней не было, но я готова была поспорить, что и по лесной земле край сарафана точно не волочился.
Подумалось, что так же наверное смотрела на меня Искусница из своей избушки, но повторить ее трюк с гарканьем через черепа, я не рискнула. Как-то вдруг вспомнилось, что я обещалась быть хорошей деточкой, дверь незнакомым газовщикам не открывать, только знакомым и вообще…
— Здравствуй, Премудрая! — вдруг заговорила неведомая гостья, улыбнувшись. — Долгих лет тебе! Дозволишь ли войти, познакомиться?
Вот еще! Может, меня дома нет!
А с другой стороны, что за глупости? Чего мне бояться?
Отсутствия Ильи? Так, если подумать, не приходилось ему еще до сих пор всерьез меня оберегать, богатырей я сама построила, чуды-юды тоже не испугалась… и не то, чтобы я была совсем наивной девушкой, но незнакомка все же не выглядит угрозой…
…да и от ведьмы в любом случае не Илья меня защищать будет, а я — Илью. Пора уже и правда принимать на себя обязанности Премудрой.
И, собравшись с духом, я мысленно распорядилась открыть ворота.
Незнакомка шла, как плыла: прямая спина, легкая улыбка, движения текучие, в руках — букетик.
А она точно из этого мира?
Что-то подобное я видела у себя дома, по телевизору: на церемонии вручения кинопремии “Оскар” голливудские звезды точно также по ковровой дорожке идут!
Эта разве что попозировать папарацци не останавливалась, а так — один-в-один.
Я смотрела с крыльца за представлением с интересом: хороша! Чего скрывать, дивной красоты барышня, по стандартам хоть моего мира, хоть этого. Я грешным делом даже порадовалась, что Илюшу отослала: не уверена, что такую концентрацию сдержанной женской сексуальности здоровая мужская психика способна перенести без последствий, а мне тут травмированных любовью не нужно!
Гостья подошла к крыльцу, поклонилась низко (прям правда поклонилась, в землю).
— Здрава будь, матушка Премудрая!
А по всему выходило, что вот эта краса несравненная годков на десяток постарше меня будет. Но — “матушка”, да. Этикет — такой этикет!
Впрочем, не я его установила — не мне и менять, а я Илью отучила, и хватит с меня демократических революций в сословном обществе.
— Я ведьма, травницей при князе Госмомысле Всеславиче состою. Меня там Василисой кличут. Прими, матушка этих земель, в подарок и в знак дружбы от меня расковник-траву.
Стоило ей протянуть ко мне свой неказистый вроде бы букетик — и я ощутила дремлющую в нем силу. Своенравная и нетерпеливая, она притихла сейчас, надежно усыпленная рукой, вовремя и умело собравшей ее. Но пробудить эту силу труда не составило бы — это даже я, неумеха, чувствовала. Я-то в первый момент еще недоумение испытала: кланяться травой хозяйке лесного урочища? У меня что, по ее мнению, этого добра своего мало? А сейчас отчетливо поняла: что-то этой Василисе от меня нужно. Очень уж дорогой подарок принесла.
Приняв ее неказистый букетик в руки, я поклонилась в ответ, показывая, что оценила проявленное уважение:
— Благодарствую на добром слове. Проходи, Василиса, будь гостьей в моем доме…
…все равно же и слепому понятно, что так просто не уйдешь.
Застольный разговор тек неспешно.
Наученная собственным опытом и Ильей, я его не торопила: кажется, в этом мире поспешность приравнивается к грубости. Да и вообще… Сама явилась — сама пусть и говорит, для чего.
Она же все не переходила к сути, знай себе кусала пирог, прихлебывала душистый сбитень из нарядной кружки, пересказывала столичные сплетни: про близящую летнюю ярмарку, про чудесную жар-птицу, которой князю Гостомыслу поклонились заморские купцы…
Я слушала, пытаясь вычленить хоть что-то, что может оказаться для меня важным, значимым — но ничего не находила.
— А вскорости в стольном граде и вовсе грядет радость великая, — тек медом голос рыжей Василисы. — Старший сын княжеский из детской поры выходит: двенадцатый год ему сравняется. Весь Войков ждет большого праздника, всем известно, что князь-батюшка наследника любит, не нарадуется на него… Да тебе, матушка, верно то не интересно? Тяжко тебе у нас, худо? Чуждо всё и ничего не радует?