Спасибо моей новенькой фритюрнице за чудесный ужин (СИ)

визитная карточка с эмпатическим весом в один дейнар:
http://media-cache-ak0.pinimg.com/736x/cc/9b/ff/cc9bff4b90626018970b784bfe2a5358.jpg
========== 77. Летопись начала времен ==========
Мои товарищи нашли какие-то загадочные карты с “темными норами” и страстно спорили об их предназначении, а я, не обращая ни на что внимания, изучал дневник.
Его автором была светлая, жившая в совершенно незапамятные времена — реалии ее мира вставали в моем воображении призрачными, сложно узнаваемыми тенями. И пару раз она упомянула “надвигающуюся завесу Тьмы” и “падение Бездны”. Боги, падение Бездны! Более чем четырехтысячелетняя история Темной Империи сохранила память об этом событии, но не оставила о нем никаких записей — ведь во времена оны Темной Империи не существовало.
По крайней мере, именно такую информацию я вынес из школы, с уроков по предмету “Бытие и начало времен”.
И вот эта ископаемая светлая, автор дневника с цветочками, была явным магом Жизни, и первые страницы своего дневника набивала подробнейшими описаниями какого-то приема, нарядов, садов, внешности соседских детишек, нравов своих родичей и прочим лепетом в стиле Ясси, только сложенном более изысканно — она была вроде как из дворян. Звали ее Лисиэль.
И если вы думаете, что я все это пролистывал так же, как пропускал мимо ушей поток сознания моего милашки, то вы глубоко ошибаетесь.
Во-первых, я так соскучился по Ясси, что все прочитанное журчало у меня в голове его голоском, а ископаемая светлая приобрела его личико. Во-вторых, я пытался себе вообразить тот давно ушедший светлый мир и вычислить, на каком уровне находилось развитие тогдашней техники. Ну, а вдруг правы поклонники древних времен, и до падения Бездны существовало некое, утерянное ныне знание высокой цивилизации?
Впрочем, никакой техники я выявить не смог. Зато как забавен был мир! Вот, например, Лисиэль целую страницу посвятила тому, как пошла на рынок и встретила знакомую “сопровождаемую двумя прелестными юными слугами”, чьим “румяным ланитам” и “крепким чреслам” Лисиэль спела настоящую оду. И после того огорченно прибавила: “какая же жалость, что муж мой позволяет заводить слуг лишь старых, страшных или вообще женщин. Иногда его милая ревность совсем не мила!”
Ахахаха, как представлю себе безмозглую благородную, которой муж что-то там не позволяет, так на смех пробивает.
Знакомая с рынка вскользь упомянула, что “Тьма на Востоке все ширится и проникает в сердца людей”. И Лисиэль в дневнике написала: “как упоительны были вечера на утерянной ныне восточной усадьбе нашей, как дивно пахли травы, здесь такие не растут…”
А на пятой странице Лисиэль решила “завести, наконец, милого ангелочка, сладкого малыша, вот и муж уже не против”. Муж ее был, кстати, водный маг, и порно-песню про их совокупление я прочел с огромным негодованием, живо представляя себе Ясси и Лэйме. А на месте, где она воспевала “его уста, как сладкие яства, его бедра и живот, что сотканы из золота, а глаза — из струй”… Так вот, на этом месте, мне захотелось взять веник и отодрать им призрачных Ясси с Лэйме, чтоб разбежались по дальним углам и подходить друг к другу зареклись.
— Что ты там веселишься? — с любопытством спросил меня Эйлах
— Да вот, нашел порнушку начала времен, — отвечал я с ухмылкой.
И Эйлах закатил глаза, а Никрам и темные сунули носы в дневник. Но быстро утратили интерес: он был открыт как раз на сборище рецептов.
Все древние блюда готовились весьма однообразно: надо было взять слуг и кухарку с собой на рынок, проконтролировать выбор лучших продуктов, а потом отправить кухарку готовить (мне вдруг пришло в голову, что высокородные наверняка и сейчас пользуются таким рецептом).
Лисиэль явно обожала рынок и проводила там кучу времени, общаясь с приятелями. А еще ее жизнь была полна других удовольствий: они устраивали песнопения и танцы в саду, “весело плескались на озере и играли на флейтах” и занимались прочими приятными вещами.
Через сутки после зачатия Лисиэль написала: “боги, какой ужас, я чувствую, что не могу удержать ребеночка в себе, боги, а ведь это же не пламенный, чтоб родиться так быстро, боги, неужели я его потеряю, за что?!”
 
Интересно, а она что — выводок в себе несколько месяцев собиралась носить? Занятная у светлых физиология, подумал я… А потом вдруг текст словно изменился: я перестал отмечать корявые древние обороты и спотыкаться на нелепых и непонятных фразах. Лисиэль, все так же бессовестно похожая на Ясси, обросла плотью и кровью:
“Я поняла, что он неудержимо покидает мое тело. И тогда я заперлась в комнате и легла на кровать, готовясь отпустить своего умирающего ребеночка и посмотреть на тело того, кому не суждено богами жить. Но как часто нас ждет не тот страх, к которому мы готовы, а еще больший. ОНИ покинули мое тело, и я, взглянув на НИХ, увидела три лохматых дрожащих шара, до краев наполненных шевелящейся Тьмой. Да, мои дети оказались исчадиями… должно быть, я слишком много времени провела на востоке, и тень Тьмы пала на меня, испортив навсегда и искалечив моих детей”.
Она рыдала над своим выводком в спальне, и по ее потоку сознания я понял, что темные выводились тогда у некоторых светлых, попавших под влияние Тьмы. И светлые эти несчастные выводки уничтожали, а их матерей чаще всего изгоняли.
“Я взяла их на руки, и они оказались теплыми и пушистыми на ощупь, покрытыми словно бы мягкой черной шерстью. И они так прижимались ко мне, что я почувствовала — эти бедные, лишенные крыльев, света и всего человеческого, создания меня любят.
Мой благородный муж почувствовал мою боль сердцем и пришел ко мне. И лицо его стало белее снега на горных вершинах, а в глазах заплескались ужас и отвращение.
— Вот наши дети, — сказала я, прижимая к себе теплые исчадия Тьмы. — Они выглядят страшно, но у них есть души, и я чувствую их любовь.
Но мой благородный муж больше не смотрел на них. И он не прикоснулся к ним. Он посмотрел мне в лицо, и я увидела, что ужас в его глазах превратился в льдинки.
— Мы избавимся от них, Лисиэль, и никто не узнает об этом, любимая, — сказал он, и на руке у него завилась водяная плеть. — Никто не кинет в тебя камень.
— Но ведь у них есть души, — прошептала я, — ведь они меня любят…
— Положи их на пол и отойди, — сказал он.
И я поняла, что он все решил и не отступит, и нет смысла его умолять. Но я все равно просила и умоляла — только чтобы он позволил пожить им еще ночь, только чтобы я могла проститься с ними.
— Хорошо, но эту ночь я проведу в атриуме с гостями, — сказал он и вышел, не желая даже соблюсти траур о тех, кого собирался погубить.
— Спасибо, мой господин, — сказала я ему вслед, и меня больше не интересовало, где и с кем он станет проводить свои ночи.
Я долго сидела без движения, а мои дети скакали по всей комнате. Хоть и не умели они летать, но нравом обладали изумительно непоседливым. А когда солнце склонилось к закату, я взяла лютню и стала петь песнь сна всему живому. И от этой песни мягкими теплыми комочками уснули у моих ног дети, затихли слуги в доме и гости в атриуме. Заснул и господин этого дома. Я же взяла корзину с крышкой, в которую собирала когда-то самые нежные цветы, и выложила ее мягким бархатом, и положила туда детей…”
Короче, Лисиэль обчистила дом рода на предмет драгоценностей и денег, снарядила в дорогу какое-то ездовое животное (не ящер! Если прочитать его название вслух, то получалось “быче-лошшадд”) и умчалась в ночь, прихватив с собой корзинку с выводком. Она держала путь на восток, в ту самую утерянную усадьбу, где “так дивно пахли травы”. Насколько я понял, Лисиэль пришла в род своего мужа, но ее не выкупали, а наоборот, бывшие родичи придали ей с собой некоего имущества, в том числе и ту усадьбу. А потом на владения ее рода пала Тьма и надвинулась Бездна, и род ее рассеялся.
“Где еще смогут выжить мои несчастные исчадия, как не на землях, оскверненных Тьмой? — писала она. — Пусть сама я не проживу там долго, но моим пушистым комочкам Тьмы должно быть там хорошо. Сегодня я доставала их, сидя в комнате придорожной гостиницы и обнимала, а они ласкались к моим рукам”.