"Фантастика 2023-182". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

— Попрошу объясниться подробнее, — потребовал Еретик.
— Ладно. — Элизахар чуть вздохнул. — Мне представляется, что любая так называемая «ересь», то есть «частное мнение», всегда несет на себе слишком явный отпечаток своего автора. Так сказать, первооснователя учения. И, как правило, единственного настоящего адепта. Все истинное не боится развития. Не боится участия других людей. Частное же мнение, напротив, при любой попытке его развить превращается либо в собственную противоположность, либо в нечто настолько упрощенное, что...
— Хотелось бы знать, — перебил Пиндар, морща лоб с таким видом, будто вынужденно прерывает болтовню ребенка, случайно забежавшего в гостиную к взрослым гостям своих родителей, — да, весьма хотелось бы знать, откуда у простого телохранителя столько опыта в производстве и потреблении прекрасного? Или, прошу меня простить, вас специально обучали эстетике? В таком случае, просветите нас, какой именно школы эстетической теории вы придерживаетесь: Филостратима или, может быть, Осоньена? Но если так, то потрудитесь пояснить для собравшихся здесь невежд, в чем заключается между ними принципиальная разница?
— Да, мне рассказывали, что академические споры способны вызвать страсти, каких никогда не увидишь ни в казарме, ни в борделе, — проговорил Элизахар задумчиво. У него был такой вид, словно предмет спора занимал его куда меньше, нежели реакция собеседника.
— Что ж, остается только поблагодарить уважаемого оппонента за то, что он так конкретно очертил круг своих университетов, — сказал Пиндар. — Бордель и казарма, несомненно, в состоянии научить юношу всем премудростям эстетики, которых лишен наш скромный академический курс.
— Да брось ты, — вступился Гальен. — Ты бесишься только потому, что твои последние стихи «Во славу гниения капусты» никому не понравились.
— Почему же? — заговорила из своего угла Софена. — Лично я нашла их весьма оригинальными.
— «Оригинальными»! — Пиндар покраснел так, словно Софена произнесла какую-то непристойность. — Впрочем, все, что здесь говорится, способно лишь польстить мне. Если стихи вызывают всеобщее возмущение, значит, они хорошие. Во всяком случае, я работал не зря, когда выражал мысли...
— Чьи мысли? — осведомился Гальен.
— Мои! — рявкнул Пиндар. — Впрочем, если некоторым ограниченным умам они недоступны...
— А чему тут быть доступным? — удивился Гальен, слишком демонстративно, чтобы это было искренним. — Ну, воняет гнилой кочан. Какая-то там шелковистость прикосновений распадающихся листьев...
— На самом деле это была шутка, — громко прошептал Эгрей на ухо Маргофрону. Тощего Эгрея всегда смешили страсти, то и дело принимавшиеся бушевать вокруг чисто теоретических вопросов.
Софена устремила на Эгрея негодующий взгляд.
— Можно, конечно, считать эти стихи шуткой. В таком случае, это очень горькая, очень глубокая шутка. На грани истерики.
— В искусстве нет места истерикам, — объявил Гальен. — Читатель может рыдать над стихами, зритель — над картиной, но сам творец обязан оставаться холодным.
— Не согласна! — прошипела Софена. — В данном вопросе ты примитивен. Как, впрочем, и любой мужчина.
Гальен пожал плечами:
— Нелепо было бы отрицать: увы, рожден с некоторыми специфическими свойствами организма, которые неизбежно относят меня к полу номер два.
— Не кривляйся, — сказала Софена холодно. — Ты понимаешь, что я имею в виду.
— Не совсем, — признался Гальен.
Но девушка не удостоила его объяснений.
— Бытие обладает свойством непрочности, и в самый момент распада оно одновременно и отвратительно и невыразимо притягательно, — проговорил вдруг Элизахар.
Пиндар посмотрел на него не без удивления.
— К чему вы это, почтенный?
— Я сформулировал основную мысль вашего стихотворения, — ответил Элизахар. — Вы не согласны? Впрочем, не дерзну приписывать это толкование исключительно своей скромной персоне. Госпожа Фейнне обсуждала со мной ваше произведение.
— Ей понравилось? — удивился Гальен.
Продолжая смотреть на Пиндара, телохранитель медленно покачал головой.
 
— Если быть совсем честным, то госпожа нашла стихи отвратительными, а саму мысль — мелкой и тлетворной, — признал он, почти опечаленный.
Пиндар залился густой краской. Софена громко произнесла:
— Госпожа Фейнне — слишком утонченная натура, чтобы воспринимать подобные истины. Впрочем, лично я нахожу похвалу гниению чересчур демонстративной. Следовало бы говорить, скорее, о стремлении сильной личности подавить более слабые. Это было бы, по крайней мере, более честно.
— Подавить их в капусту, — вставил Гальен и громко захохотал над собственной остротой.
Софена пронзила его жестким взором.
— Не смешно!
— Не академично, — поддержал ее Эгрей, посмеиваясь.
Пиндар вскочил.
— Я не понимаю, что делают слуги за столом, где собрались свободные граждане.
Элизахар невозмутимо пожал плечами.
— Уверяю вас, мой господин, я такой же свободный человек, как и вы. Не вижу причины, по которой мне бы возбранялось посещать этот кабачок.
— Пусть он уйдет! — потребовал Пиндар, взывая ко всем вместе и ни к кому в отдельности.
— Почему? — спросил Ренье.
— Он не студент, — сказал Пиндар.
— Да тут полно людей, которые не являются студентами, — возразил Ренье. — Хотя бы господа офицеры.
— Я потребую у хозяина, чтобы он вывесил запрещение входить сюда прислуге! — продолжал кипятиться Пиндар-Еретик.
— А пока запрещения не вывешено, я, пожалуй, останусь, — сказал Элизахар и снял с подноса проходившей мимо служанки еще одну кружку пива.
Ренье покосился на него. Телохранитель Фейнне вызывал у него смешанные чувства. Этот человек постоянно находился возле девушки и, наверное, знал о ней все. Обычно подобные люди почти не обладают ценностью сами по себе: если они и вызывают интерес, то исключительно в связи с госпожой, и никак иначе. Однако Элизахар — довольно дерзко, если вдуматься, — позволял себе иметь и собственную жизнь и даже представлять собой некую личность с особенным мнением.
С раннего детства Ренье был приучен обращать пристальное внимание на слуг и телохранителей: этого требовала от мальчиков бабушка.
«Сколько раз случалось, что знатный и храбрый человек погибал лишь потому, что оказывался недостаточно внимательным к прислуге, к нижним чинам, к какому-нибудь совершенно ничтожному солдатику», — говорила она и всегда приводила какой-нибудь новый пример.
«Присматривайтесь к тем, кто подает вам питье, кто приносит к вашей постели умывание, кто следит за чистотой ваших сапог и кормит вашу лошадь, — наставляла она. — Они должны вас любить, иначе ничто не помешает им в один прекрасный день предать вас».
«Но почему кто-то непременно должен предавать нас, бабушка?» — изумлялся Ренье.
Эмери, более проницательный, помалкивал. Он, в отличие от младшего брата, всеобщего любимца, хорошо понимал: далеко не все, с кем сталкивает нас судьба, приходят в восторг от самого факта нашего существования.
Бабушка не стала ничего растолковывать. Просто повторила несколько раз: «Всегда будьте внимательны к слугам, своим и чужим. Даже к трактирным».
И вот сейчас Ренье разглядывал Элизахара и пытался понять, кем тот был прежде, чем оказался в услужении у слепой девушки из знатной семьи. Наверное, солдатом, решил наконец Ренье. Может быть, сержантом. Держится уверенно и умеет осадить собеседника, если тот начинает кипятиться.
Разговор вернулся к «концепции безобразного». Несколько человек, в том числе и Софена, отчаянно доказывали право «безобразного» на существование — наравне с «прекрасным».
— Никто еще не нашел объективных критериев, позволяющих определить, что данная вещь является прекрасной, а данная — безобразной! — уверяла Софена. — Объективного критерия попросту не существует!
— Зато существует самый обыкновенный хороший вкус, — заметил Гальен.
— Только не у тебя! — огрызнулась Софена.