"Фантастика 2023-182". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
И когда Эмери закончил говорить, Адобекк выглядел таким дряхлым, словно годы, некогда так ловко обманутые им, настигли его и наконец-то взяли верх, торжествуя над сокрушенной бодростью духа.
В какой-то миг Эмери испугался: не происходит ли сейчас то же самое с Ренье, который тоже был возлюбленным королевы. Он быстро повернулся к брату, но тот, по счастью, оставался прежним, если не считать жуткой бледности.
Трясущимся голосом Адобекк сказал:
– Я хочу лечь в постель.
Эмери вознамерился было помочь ему, но дядя отверг его услуги. Пришел Фоллон, очень мрачный, взял господина на руки, как ребенка, и понес на пятый этаж, в самую уединенную из всех его спален Эмери проводил их глазами, затем повернулся к брату.
– Вот уж не думал, что этот Фоллон такой сильный, – пробормотал Ренье.
– Тебя тоже отнести? – осведомился Эмери.
– Нет, я сам доберусь…
Эмери пошел вместе с ним. У двери в свою комнату Ренье обернулся:
– Я на месте. И даже не упал, как видишь.
– Я посижу с тобой, – сказал Эмери.
– Я еще не умираю! – огрызнулся Ренье.
– Никто не говорит о том, что ты умираешь. Просто я боюсь оставаться один, – признался Эмери. Он поднес руку к голове и прибавил вполголоса: – Музыка.
– Что? – В голосе Ренье мелькнул ужас.
Эмери кивнул.
– Та самая. Музыка сегодняшнего дня. Да.
– Не записывай ее, ладно? – попросил Ренье. – Если ее начнут исполнять, будет слишком страшно.
Эмери взял его под руку, помог устроиться в кровати. Уселся рядом в кресло, начал рассеянно листать альбомы с узорами для вышивания.
– Ты забросил свое рукоделие. Прежде неплохо рисовал иглой…
– Было некогда, – сказал Ренье.
– Я думаю, ты не прав касательно той музыки, – сказал вдруг Эмери. Было видно, что он напряженно размышлял над словами брата. – Это для нас ее смерть – страшное потрясение. Для кого-то – повод задуматься о себе, о других людях. Повод ощутить себя живым, полным сострадания, готовым любить. Не знаю, как еще это можно выразить…
– Я любил ее, – сказал Ренье и заплакал.
* * *Генувейфа предпочитала работать одна. За все то время, что она занималась ремеслом своего отца, подручных у нее никогда не водилось, и сейчас, когда Талиессин все-таки навязал ей помощников, она попросту не знала, какими поручениями их нагрузить. В конце концов пришел Эмери и велел им вязать гирлянды и сплетать венки из живых цветов, не путаясь у гробовщицы под ногами и не сбивая ее вопросами.
Талиессин не ошибся, поручив Генувейфе погребение своей матери. Генувейфа творила эти похороны как произведение искусства, которому суждено остаться в веках, а не сгореть и развеяться по ветру за один вечер. Королеву обряжали для последнего выхода к народу поистине любящие руки. Впервые в жизни Генувейфа была по-настоящему счастлива. Она прикасалась к телу повелительницы с нежностью, а благоухающие эссенции и прекрасные наряды приобретали особенный, священный смысл во время церемонии подготовки.
Завершив дело, Генувейфа никому ничего не сказала. Просто постояла, созерцая приготовленное для погребения тело и ощущая, как восторг пронзает все ее существо, а затем повернулась и бросилась бежать. Инстинктивно она искала сейчас убежища от переполнявших ее возвышенных чувств и потому спряталась под кроватью своего друга Ренье, где и была обнаружена, когда настало время идти.
Королева сидела на троне, установленном посреди главной площади столицы, – там, где обычно проходило празднество возобновления брачного союза между землей королевства и кровью Эльсион Лакар. Высокий помост был увит цветами и лентами. Пышные гирлянды скрывали вязанки хвороста. Трон – резной, раскрашенный принадлежал к числу древних атрибутов королевской власти, по преданию восходящих еще ко временам второго из королей нынешней династии, Тегана.
В темно-красном платье, расшитом золотыми зигзагами, королева выглядела такой грозной, такой величественной, какой никогда не бывала прежде, даже в тот день, когда она вынесла смертный приговор. Ее красота повергала в трепет. Множество изменчивых ликов примеряла она при жизни, и несколько раз после смерти ее лицо менялось: оно побывало и печальным, и жалким, и неопределенным, как бы выражающим сомнение… Но теперь все остановилось, закостенело – и осталось таким навсегда.
В день своего погребения она в полной мере обладала той ранящей эльфийской красотой, которая издавна вызывала ужас у обыкновенных людей. Той красотой, что некогда заставила Гиона и Аньяра, ощутивших свою смертность, бежать из мира Эльсион Лакар в туманы, в Междумирье, где бродят чудовища и призраки.
Ее волосы превратились в медь, лицо – в изображение на смуглой слоновой кости. Еле уловимый узор – тонкие, дрожащие контуры увядших роз – проступал на щеках, как трещинки на костяной пластине. Сомкнутые губы были почти черны, глаза закрыты и густо очерчены тенями и ресницами.
Талиессин и Уида, держась за руки, стояли справа от помоста; герцог Вейенто с супругой – слева. Позади и впереди, сдерживаемая стражей, теснилась толпа, и там, в этой толпе, затерялись Эмери, Адобекк, Генувейфа. На лице гробовщицы пылал исступленный восторг, щеки ее – впервые в жизни – разрумянились.
Никто не заметил, когда и каким образом вспыхнул костер. Сперва над площадью вдруг потянуло дымом, а затем, в одно мгновение, занялись все скрытые цветами вязанки. Лепестки, ленты, листья – все начало шипеть, свиваться и превращаться в тлен, а затем пламя вырвалось на волю и взметнулось к небу. Костер кричал, как живое существо, освобожденное от заточения, не в силах сдерживать радость.
Королева утонула в этой радости, как в лучах заката, и никто не видел больше ее лица.
Талиессин повернулся к Уиде и спросил:
– Ты беременна?
– Да, – ответила она.
– Я женюсь на тебе, – сказал он.
* * *Наступило тяжелое время междуцарствия. Вейенто медлил в столице, не вполне уверенный в том, что сейчас подходящее время для переворота. С другой стороны, он не мог решиться оставить все и просто так уехать к себе в горы. Неизвестно еще, как обернется. Талиессин пока слаб… Непонятно, как он поведет себя. И непонятно, не найдется ли некто третий, совершенно неожиданный, который сочтет для себя возможным воспользоваться слабостью наследника. Кто знает, вдруг вообще не придется устраивать государственный переворот? Если Талиессин добровольно откажется от престола…
Ибор скучала в роскошных апартаментах, пока Вейенто разгуливал по длинным, прекрасным анфиладам королевского дворца и проводил время в беседах, наполовину бессмысленных. Он узнал много разного, но почти ничего интересного: о связях между мужчинами и женщинами, о болезни королевского конюшего, о ранении его племянника и еще множество тому подобных бесполезных сведений.
А затем он получил записку, которой уведомлялся о том, что принц Талиессин приглашает его в зал для приемов завтра сразу после заката. Приглашение было тем более необычным, что Талиессин все эти дни постоянно скрывался в своих апартаментах и явно не желал ни с кем разговаривать. И уж менее всего – с дорогим кузеном своей матери.
Вейенто задумался, перечитывая несколько строк, торопливо написанных на гладком листке. Что у принца на уме? Почему он желает встретиться именно после заката? По всей очевидности, указание на время суток было вместе с тем и указанием на необходимость соблюдать некоторую таинственность.
Поэтому Вейенто ничего не сообщил о записке даже своей супруге. Нельзя сказать, чтобы он не доверял Ибор. Но та слишком молода и неопытна и может каким-нибудь образом проболтаться.
Он едва пережил день и к вечеру поглядывал на солнце, как на своего злейшего врага, – а оно, как на грех, все медлило и медлило на небе, разливаясь роскошнейшим закатом.