"Фантастика 2023-182". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
И пока королева любезно слушала разъяснения господина Алхвине, Талиессин рассматривал витражи. Он находился внутри одной из сфер, окруженный пестрым подвижным светом. Каждое мгновение воздух внутри сферы менялся: преобладание зеленых лучей уступало место преобладанию красного или желтого.
Другими становились и изображения на витражах. Они как будто жили собственной жизнью. Сначала Талиессин видел в основном речку, опоясывающую сферу по всему диаметру. Каждый камешек в этой реке горел отдельным световым пятном, каждая лягушка была готова, кажется, ожить и квакнуть. Затем внезапно в глаза начали бросаться цветы, изображенные на стеклянном лугу. Их лепестки, их листья. Чуть позже ожили насекомые и птицы, но тогда погасла река.
А если стоять в самом центре сферы и крутиться, обнаружил Талиессин, то весь стеклянный мир вокруг приходит в движение, и в конце концов становится просто жутко, потому что ты сам перестаешь существовать и превращаешься в наблюдателя, в постороннего, в того, кто только смотрит, но лишен права говорить и действовать.
Королева замечала, что сын ее в восторге. Теперь Талиессин знал это наверняка. Именно поэтому она пожелала заночевать в доме господина Алхвине, хотя до столицы оставалось полдня пути.
Талиессин провел ночь внутри одной из сфер. Смотрел, как чернеет искусственный мир, как извне пронзают его звездные иглы, а затем внутрь властно входят, точно мечи, перед которыми расступается все, широкие лучи двух лун, Ассэ и Стексэ. На их перекрестье, в самом центре сферы, появилось призрачное изображение ладьи с надутым парусом.
Днем господин Алхвине объяснял, как создается это изображение. Показывал схемы и чертежи. Преломление лунных лучей, особые углы, под которыми расположены стекла витража, элементы ладьи, скрытые в узорах, преимущественно в изображении цветов, – все это приводит к проецированию картинки на воздух…
Талиессин же знал тогда только одно: он увидел чудо. Ладья возникла из пустоты, из игры света и цветных стекол. Тихо висела она над головой мальчика, а он стоял, запрокинув к ней лицо, и пестрые пятна, синие и желтые, медленно перемещались по его лбу и щекам. И когда созерцание ладьи начало причинять ему боль, изображение стало медленно таять – ни мгновением раньше. И по этому признаку Талиессин понял: чудо, созданное господином Алхвине, совершенно.
…Наполненная дымом сфера лопнула. Осколки взметнулись в воздух жутким фейерверком; вслед за ними мчались, догоняя их, длинные струи огня. «Если бы в аду устраивали праздники, подумал Талиессин, – они выглядели бы похоже». Безрадостные черные осколки осыпались дождем обратно в пламя. Раз или два сверкнуло цветное стекло, но оно было сразу поглощено огнем.
Талиессин сделал еще несколько шагов и вдруг наткнулся на нечто свисающее с ветки. Он не заметил препятствия, потому что не сводил глаз с пожара.
Юноша отпрянул, капюшон упал с его головы.
Прямо перед его лицом покачивалось лицо господина Алхвине. Оно было перевернуто, черные с проседью волосы свисали к земле – находись господин Алхвине в нормальном положении, Талиессин сказал бы, что они стояли дыбом. Рот господина Алхвине был раскрыт, и Талиессин видел, что зубы у него раскрошены. Пожар отражался в распахнутых глазах.
Талиессин шарахнулся в сторону, а затем побежал. Он скатился с холма, нырнул в чащу леса и бежал не разбирая дороги, пока зарево на северном, «неправильном» краю горизонта не отдалилось настолько, что Талиессин перестал ощущать долетающий от него жар.
* * *Когда Талиессин добрался до леса, у него был целый мешок краденых яблок, но с каждым разом яблоки оказывались все более кислыми, и в конце концов Талиессин оставил их на одной поляне.
А потом он встретил Кустера. Сейчас он не был вполне уверен в том, что действительно повстречался с реальным человеком. Впрочем, вряд ли это имело большое значение.
Раздумывая над этим, Талиессин постепенно избавлялся от ощущения, оставленного сновидением. И когда последний привкус тревожащего ночного явления исчез, он вдруг понял, что поблизости от него на поляне находится кто-то еще.
* * *Радихена не знал, как долго он пробыл в тюрьме. Повинуясь распоряжению царедворца, что допрашивал его, стражники принесли пленнику кусачее шерстяное одеяло, бутыль с водой и корзину съестного, после чего закрыли тяжелую дверь и оставили его в темноте.
Больше ничего не происходило. Тьма поглотила Радихену – такая густая, что даже сны не решались ему сниться. Он не столько засыпал в обычном смысле слова, сколько погружался в болезненный обморок. Пробуждению обычно способствовал голод, и тогда он немного ел из корзинки.
Иногда он думал о той женщине, которая пришла к нему в замке герцога Вейенто. О той танцовщице, что пожелала одарить его ласками. Она не была особенно красивой – просто веселой и ужасно живой. От нее удивительно пахло пряностями.
Он пытался вспомнить Эйле, но она опять исчезла из его памяти. Он знал: это не потому, что он убил ее; за свою смерть она на него не сердится. Она знает, что он вовсе не собирался ее убивать. Очевидно, дело в другом: ни при жизни, ни после смерти Эйле не может принадлежать ему. Даже на воспоминания о ней он не имеет права. И в конце концов Радихена смирился с этим.
Корзинка опустела, бутыль с водой иссякла, но в камеру больше никто не приходил.
Глава вторая
УБИЙЦЫ ПРО ЗАПАС
Уида стояла у раскрытых клавикордов и била пальцем по одной и той же клавише: раз, другой, третий… десятый, двадцатый… Одинокая нота наполняла весь дом Адобекка, все пять этажей узкого здания, втиснутого между другими подобными же строениями. Ни одна комната не осталась не потревоженной, повсюду проникал резкий звук, в котором слышалось то отчаяние, то попытка успокоения, то печаль, то ярость.
Грусть расплывалась по хорошеньким старинным портретам, вывешенным в маленьких столовых, – на первом этаже, возле кухни, и на пятом, у спальни самого хозяина дома, господина Адобекка. Беспокойно вздрагивали цветы в широких деревянных ящиках, украшающие кабинет – самую светлую комнату дома. Скупо разбросанные по стенам солнечные пятна как будто начали перемещаться, сгоняемые с места назойливым повторением ноты. Шевелились листки бумаги на столе Адобекка, жались друг к другу нотные знаки в тетрадях Эмери, сползались плотнее и спутывались нитки в вышивальных корзинах Ренье, любителя рисовать иглой.
Дом звенел тревогой, а нота все звучала и звучала.
Эмери долго стоял у двери комнаты, где находилась Уида, не решаясь войти. Эльфийская дева, которую он нашел ради принца Талиессина, продолжала оставаться для молодого человека загадкой. Прежде всего потому, что он не слышал в ней музыки.
Эмери мог найти музыку во всем: в стуке капель, в шагах за окном, в ругани возчиков, в выкликах торговок. Он слышал мелодию каждого человека, которого встречал, и всегда мог наиграть главную музыкальную тему любого из своих знакомцев.
Из-за своего дара Эмери почти никогда не ошибался в людях: чуткое ухо мгновенно улавливало фальшь, отступление от мелодии.
Но Уида в присутствии Эмери «молчала». Для нее он не находил музыкальной темы.
Эмери отказывался поверить в то, что эльфийская дева не обладает собственной музыкой – такое было бы, с его точки зрения, просто невозможно. Она скрывалась от него, это вернее. Будь она чужда музыке, она никогда не вложила бы в одну-единственную ноту столько смысла и силы.
Наконец он вошел.
Уида обернулась на звук шагов, чуть раздвинула губы в улыбке.
– Я звала тебя.
– Знаю, – проворчал он. – Что ты хотела сказать?
– Ты разозлился.
Она отошла от клавикордов, уселась в кресло, лениво пролистала тетрадь с нотными записями. Отбросила в сторону.