Ее звали Ева

– Гнусные иностранцы, – тихо произнесла Ева, переводя немецкую фразу Ирен. – С чего такая неприязнь? Поляки не по своей воле оказались здесь, потеряв все, что у них было.
– Не все немцы плохие. Многие из них тоже потеряли родных, многие теперь бедствуют.
– Очень теплый плед, – похвалила Ева, поглаживая ладонью мягкий кремовый ворс.
– Вам не нужна зимняя шапка? – Ирен взяла плед и обмотала вокруг головы, получилась папаха. – У меня есть один приятель, он может сделать.
  
– Нет-нет, не стоит. Думаю, пока мне следует избегать незаконных сделок.
– Хорошо. Но, если начнете замерзать, сразу мне скажите.
  
Глава 49
 
Ева
 
30 ноября 1945 г.
С востока
Лагерь пополнялся новичками. В клубах дыма и пара они выбирались из товарных вагонов и с детьми и драгоценными узелками устало тащились вдоль железнодорожной колеи. Поток оборванных, изнуренных, голодных беженцев, кутавшихся в вонючие одеяла и грязные пальто.
– Бригитта, сюда, – крикнула Ева. – Здесь еще одна.
Бригитта бросилась на зов Евы, которая помогала изможденной женщине спуститься с поезда. Та прижимала к пустой груди орущего младенца. На близлежащую станцию, изначально построенную для могучей военной машины, только что доставили новую партию беженцев – несколько тысяч человек. Всех возрастов, разные по состоянию здоровья, они брели навстречу Еве и другим сотрудникам служб помощи мимо сугробов недавно расчищенного снега.
– Если б матерям давали в дорогу чистые пеленки… – покачала головой Бригитта. Она взяла ребенка и развернула на нем грязное тряпье. Еве в нос ударил аммиачный запах; Бригитта отвернулась, хватая ртом воздух. – Неудивительно, что он исходит криком, бедняжка. Ты только взгляни на него.
Тощие ягодицы и ножки малыша имели ядреный красный цвет, кожа блестела.
– Уф, одна сплошная болячка, – прокомментировала Ева. Бригитта бережно промыла опрелости на тельце младенца и обильно смазала цинковой мазью.
– Скоро ему станет полегче. Вообще-то, я видела и пострашнее, – сказала Бригитта. – У некоторых шрамы останутся на всю жизнь. Почти все дети обезвожены. У многих матерей из-за недостатка питания нет молока. В дороге, наверное, им детей и вовсе нечем было кормить.
Она завернула малыша в чистые пеленки и отдала его в руки благодарной матери, затем занялась следующим орущим младенцем. Помощницы Бригитты стояли вдоль всего поезда, выискивая тех, кто особенно нуждался в помощи – малышей, больных и беременных.
Ева подбежала к хилой седой женщине, которая пыталась спуститься из товарного вагона, находившегося на уровне нескольких футов над землей. Вероятно, ей было не больше сорока пяти лет, но с впалыми щеками, усохшей грудью и седой головой она выглядела как сморщенная бабуля. Однако она, как могла, приоделась в дорогу: причесанные волосы прикрыла красиво завязанным серым платком, на поясе повязала чистый черный передник. Ева подала ей руку, и, когда женщина попыталась ухватиться за протянутую ладонь, широкий рукав ее блузки задрался до локтя. На внутренней стороне костлявой руки темнела характерная отметина – восемь фиолетовых цифр.
При виде татуировки Ева невольно охнула. Женщина поймала ее взгляд и кивнула.
– Дахау, – прошептала она.
Дальнейших объяснений не требовалось. Силясь улыбаться, Ева помогла женщине сойти с поезда, но мысленно себя отругала.
Нельзя показывать, что ты в шоке. Такие клейма ты уже видела, хоть и находишься здесь всего десять дней. Тут много людей, выживших в концлагерях, и на руке у каждого – нестираемый номер.
В тот день в лагерь прибыли еще четыре тысячи перемещенных лиц. Работники служб помощи, все до единого, помогали прибывшим сходить с поездов, которые везли их туда, где у них появлялась надежда, а не в ад, что ждал их в конце предыдущих транспортировок.
– Идите к медсестре, – велела Ева мужчине с открытыми гноящимися язвами.
– Там есть хлеб и суп, – сказала она семье с голодными хныкающими детьми, отсылая их к дымящемуся чану с похлебкой.
Нужно было заполнить документы, зарегистрировать приехавших, которых прежде следовало накормить и устроить на ночлег.
– Осторожнее, не толкайтесь, – сердито бросила Ева мужчине, отпихнувшему ее в толпу. Взволнованные обитатели лагеря бегали взад-вперед вдоль состава, выкрикивая имена, заглядывая в вагоны. Каждый раз, когда прибывал очередной поезд, они бросались к нему в надежде отыскать пропавших без вести. Неужели вон там промелькнул кузен или брат, о которых давно нет известий? Может, бывший сосед, доставленный этим эшелоном, что-то слышал об их близких? Возможно, кто-то видел их потерявшихся детей?
Все беженцы были тощие и голодные. Но даже после того, как они немного отъедались в лагере, у женщин по-прежнему выпирали животы – результат многолетнего выживания на черных сухарях и жидком картофельном супе. За то короткое время, что Ева работала в лагере беженцев, она заполнила массу репатриационных бланков – не сосчитать. Каждый день ей приходилось проводить собеседования и мириться с разочарованием. На место убывших беженцев приезжали новые, и лагерь по-прежнему был переполнен.
Наконец всех новичков расселили, всех младенцев перепеленали и накормили, все документы оформили, и команда служб помощи позволила себе немного передохнуть.
– Нескончаемый процесс, – вздохнула Ева. – Только одних отправили, прибывают толпы других. Такое впечатление, что этот лагерь никогда не опустеет.
– У нас здесь постоянно находятся тысяч двадцать, – сказал Кен. – Но в сравнении с тем, что творилось в Германии сразу по окончании войны, детка, это просто рай. Дороги запружены иностранной рабсилой, все пытаются вернуться домой. Куда ни глянь, всюду обезумевшие родители ищут своих детей, а потерявшиеся дети – мам и пап. А между ними снуют перепуганные насмерть нацисты – пытаются где-нибудь спрятаться, делая вид, что они к этому кошмару не имеют никакого отношения.
– То есть, по-твоему, сейчас здесь тишь да гладь?
– Нет, конечно, но гораздо спокойнее, чем было. Мы стараемся навести хоть какой-то порядок для несчастных, у которых вместо удостоверения личности один лишь ярлык с надписью OST.
– Я видела десятки таких карточек. На них стоят три буквы и больше ничего. OST – это ведь просто «восток», да? То есть получается, что эти люди ниоткуда, у них нет родины.
– Быстро схватываешь, – похвалил Кен. – Из Восточной Европы на работы в Германию пригнали семь миллионов человек. Немцы стремились обеспечить дешевой рабсилой свои самолетостроительные и шарикоподшипниковые заводы, ткацкие фабрики и горнодобывающие предприятия. Им нужны были рабы, которые возделывали бы поля с сахарной свеклой и капустой. А в качестве документа всем выдавались одинаковые карточки, так что люди становились единой безликой массой.
– Семь миллионов… Представить трудно.
– Немцам было плевать, откуда родом привезенные рабы. Они не считали их за людей, имеющих свое прошлое, культуру, традиции. Для них это были остарбайтеры – рабочие с востока. Место их прежнего проживания – регион, город, деревня – для расы господ не имело значения. На карточке под фотографией просто печатали OST жирным черным шрифтом и все. Карточки не выдавались только узникам концлагерей, где каждому его или ее «паспорт» выкалывали или выжигали на внутренней стороне правой руки.
Разгневанный Кен сердито швырнул окурок на рельсы:
– Почти шесть лет, с тех пор как нацисты вторглись в Польшу, эти несчастные слыли безымянным быдлом. Пока союзники их не переименовали. Может, «перемещенные лица» и не самое благородное название, но оно гораздо лучше, чем просто OST.
  
– Во всяком случае позволяет им вспомнить о собственном достоинстве, – согласилась Ева, вздохнув. – У человека должны быть имя и фамилия – это очень важно. А название «перемещенные лица» хотя бы подразумевает, что они люди. Пусть маленький, но все же шажок в сторону гуманизма.