Император Пограничья 18 (СИ)

Я стоял у окна и думал о Дмитрии Ларине. Сын обедневшего дворянина, который наверняка пришёл в академию с надеждой на лучшую жизнь, на шанс выбраться из нищеты, доказать, что он чего-то стоит. А потом кто-то нашёл его, предложил денег или пригрозил, превратив в орудие убийства. И когда дело было сделано, того же Ларина зарезали в грязном переулке, как свинью на бойне. Использовали и выбросили.
  
Я думал о диверсантах в подвале — профессионалах, которые должны были убить людей, ставших мне близкими. Германна, который мог погибнуть в том самом зале, где сегодня первым встал в мою поддержку. Стремянникова, без чьих финансовых талантов княжество развалилось бы за месяц. Моих друзей и близких.
Я думал о Мироне — шестилетнем мальчике с голубыми глазами, который сейчас где-то далеко от дома, напуганный, не понимающий, почему чужие люди забрали его от няни и почему вокруг нет никого из родных. Ребёнок, которого превратили в разменную монету.
Тихие шаги за спиной. Я не обернулся — знал эту походку, лёгкую и уверенную, как у кошки. Ярослава подошла сзади, обняла меня, положив подбородок мне на плечо. От её волос пахло чем-то цветочным — непривычно и очень приятно.
Я накрыл её руки своими, прижимая к груди. Ладони у неё были тёплые, с мозолями от рукояти меча — руки воина, а не придворной дамы. И именно это мне нравилось. Никакой фальши, никакого притворства.
— Ты в порядке? — спросила она негромко.
Я не сразу ответил. Правда требовала времени, чтобы сложиться в слова.
— Терехов попытался убить Василису, — произнёс я наконец. — В моей академии. На моей земле. Девушку, которую я называю сестрой.
Ярослава молчала. Ждала, не перебивая, не пытаясь утешить пустыми словами.
— Он попытался взорвать людей, которые мне доверились. Всех, кто строил это княжество вместе со мной.
Я повернулся к ней, не выпуская её рук из своих. В полумраке комнаты её серо-голубые глаза казались почти чёрными, но я видел в них понимание. Она сама потеряла отца из-за предательства, сама годами жила с ядом мести в крови. Если кто и мог понять, что я чувствовал — то только она.
— Видят боги, — сказал я тихо, — я не хотел этой войны. Голицын предлагал ударить по Мурому ещё месяц назад, но я отказался. Не было достаточных оснований.
Я замолчал, глядя в окно. Где-то внизу перекликались часовые, и их голоса звучали буднично, почти мирно — словно ничего не случилось, словно мир не перевернулся за один день.
— Теперь — есть, — продолжил я. — Терехов сам дал мне всё: повод, право, союзника. И я использую каждый из этих подарков.
Ярослава подняла руку и коснулась моей щеки — жест простой, но от него что-то сжалось в груди.
— Ты победишь, — прошептала она.
Это прозвучало не как вопрос и не как надежда. Констатация факта, произнесённая с той же уверенностью, с какой она сказала бы «солнце взойдёт утром» или «зима сменится весной». Ярослава видела меня в бою, видела, как я веду людей, как принимаю решения. Она знала, на что я способен.
Я поднёс её ладонь к губам и поцеловал — там, где мозоли от меча переходили в мягкую кожу запястья.
— Знаю.
Не хвастовство. Просто правда. Исход был предрешён в тот момент, когда Терехов отдал приказ об атаке, но одна мысль не давала мне покоя. Мысль, которую я гнал от себя весь вечер, но которая возвращалась снова и снова, как назойливая муха.
Муромский князь действовал слишком уверенно для человека, которому нечего терять. Три координированных удара в один день, профессиональные исполнители, редкие артефакты — всё это стоило огромных денег и требовало серьёзных связей. А Терехов за последний год растерял многих союзников в попытке обелить свою подорванную репутацию.
Кто-то ему помог. Кто-то, у кого были и деньги, и люди, и причины желать моей смерти.
Я снова посмотрел в окно, на тёмные силуэты башен и стен. Война с Тереховым будет короткой и победоносной — в этом я не сомневался. Но что, если муромский князь — только верхушка айсберга? Что, если настоящий враг прячется в тени, наблюдая, выжидая, готовя следующий удар?..
Ярослава прижалась ко мне, и я обнял её, отгоняя мрачные мысли. Завтра. Всё завтра. Сегодня ночью у меня есть она, есть тишина, есть несколько часов до рассвета.
А потом начнётся война.
  
Глава 8
 
Тронный зал княжеской резиденции в Угрюме был не самым подходящим местом для военного совета — слишком много пустого пространства, слишком высокие потолки, — но мой кабинет годился лишь для приватных бесед, а когда собирается столько людей, там становится душно. Именно поэтому здесь, в зале, ждали те, от кого зависело, как мы ответим на удар Терехова.
Я сидел во главе длинного стола, который специально внесли для совещания. По правую руку расположился генерал Буйносов-Ростовский — широкоплечий мужчина лет сорока с коротко стриженными тёмными волосами и аккуратной бородкой. На его мундире поблёскивали два ордена. Третья вода на киселе от знаменитого княжеского рода, правящего Ростовом Великим, далёкий потомок Рюрика — мой потомок… Афанасий Петрович привлёк моё внимание прошлой осенью, когда я проводил реорганизацию армии и чистку от казнокрадов.
Карьеру этот человек сделал не благодаря связям, а вопреки их отсутствию: при Веретинском его задвинули командовать крепостью на границе с Сергиевом Посадом — подальше от столицы, денег и власти, чтобы не путался под ногами у тех, кто умел угождать князю. При Сабурове стало ещё хуже: узурпатор попытался заменить его на лояльного себе офицера, но солдаты едва не подняли бунт — для них Буйносов был своим, тем, кто делил с ними казарму и окопы, а не присланным из столицы хлыщом. Сабуров отступил, решив не рисковать накануне войны со мной, и это стало его последней ошибкой в отношении генерала.
Уже во время моего княжения потомственный боярин Буйносов-Ростовский оказался в числе тех редких высокопоставленных офицеров, кого не тронули ни проверки Крылова, ни ревизии Стремянникова. Когда я искал человека на должность командующего армией, его имя всплыло первым — и не потому, что кто-то шепнул нужное слово, а потому, что его подразделения неизменно показывали лучшие результаты на учениях и в реальных столкновениях с противником.
По левую руку сидел полковник Ленский — жилистый офицер с седыми висками и шрамом через правую бровь. С Николаем Мстиславовичем у меня была обстоятельная беседа в первые дни после взятия Владимира. Когда я расформировал гвардию, предложив людям выбор между Стрельцами, армией или увольнением, Ленский выбрал армию. Не стал цепляться за привилегии гвардейца, не стал обижаться на моё решение — просто принял новые правила и начал доказывать свою ценность делом. За эти месяцы подполковник дорос до полковника и возглавил второй полк. Сабуров, кстати, за месяц до своего падения вышвырнул Ленского из гвардии «по состоянию здоровья» — на самом деле просто расчищал место для своих людей. Ирония судьбы: именно Ленский потом арестовывал узурпатора при попытке бегства.
Остальные два армейских полковника в настоящий момент спешно завершали приготовления личного состава и потому на совещании не присутствовали.
Рядом с ним расположились Григорий Крылов и Родион Коршунов, в своей неизменной тёмной куртке, которая делала его похожим скорее на торговца средней руки, чем на человека, управляющего агентурной сетью в половине Содружества. В торце стола сидел Борис — командир дружины Угрюма, перебитый нос, обветренное лицо и острый, цепкий взгляд охотника. Замыкал группу Федот — командир моей личной гвардии.
  
Я обвёл всех взглядом и заговорил:
— Как вы уже знаете, вчера наше княжество подверглось координированной атаке. Взрыв в академии — двое студентов погибли, больше десятка ранены. Предотвращённый теракт в здании Боярской думы — бомба, которая должна была уничтожить всё руководство княжества. Но чего многие из вас не знают, так это того, что в этот же день был похищен Мирон Голицын, младший сын московского князя.