Золотой лук. Книга первая. Если герой приходит

Впереди шел крепкий мужчина высокого роста. Его хитон – длинный, до колен! – был выкрашен в дорогущий заморский пурпур, а по подолу змеилась золотая кайма. За мужчиной робко жались двое пастухов. Вне сомнений, беднягам хотелось сбежать куда подальше, но они боялись. Попробуй, ослушайся, ага! Про пастухов я и забыл-то сразу – во все глаза глядел на предводителя. Вышагивал он так, будто это он здесь хозяин, а не папа. Такой весь… уверенный, вот! Настоящий басилей, и не потому что хитон. Походка, осанка, взгляд. Борода седая, а кажется, что серебряная. Аккуратная, завитая, колечко к колечку – лучше, чем у папы.
Морщины на лице? Ну, морщины.
Нет, я не мог назвать его стариком. Даже про себя. Не мог, и все! Ну какой он старик?! Дедушку Сизифа я помнил смутно. Он умер, когда мне было года три. А сейчас мне целых шесть! Ну, почти. Осенью исполнится. Вроде, дедушка. А может, нет. А если все-таки дедушка – он какой?
Живой? Мертвый?!
Солнечная колесница Гелиоса катилась по небу. Жарило будь здоров. Как вчера и позавчера. Каменные плиты двора обжигали мои босые ступни. Но мне вдруг сделалось зябко. Если это дедушка Сизиф, с бородой и в хитоне, он вряд ли чудовище. С другой стороны, если он мертвый – может, он не лучше чудовища? Или лучше? Или он все-таки живой? В Аиде умершие становятся бесплотными тенями, это все знают…
Я пожирал деда глазами. На тень он нисколечко не походил. У него, кстати, своя собственная тень имелась: исправно волочилась следом. У тени ведь не может быть тени, верно? Или может?
Ох, что-то я совсем запутался!
Дедушка-не-дедушка тем временем уже весь двор пересек. Встал напротив папы, глядит снизу вверх. Нет, не снизу вверх. Будто вровень стоят.
– На тебе твой лучший хитон, отец, – сказал Главк Эфирский. – Мы тебя в нем похоронили. Надеюсь, ты был доволен.
Сказал негромко, но в тишине его слова прозвучали как гром.
– Я доволен, – кивнул нежданный гость. – С чего бы мне гневаться? Это мой любимый хитон. Пурпур для него привез толстяк Аби-Баал из Багряной страны [6]. Проклятый торгаш! Мера краски за три меры серебра, не грабеж ли? Владыка Аид тоже оценил. Он бы сам не отказался от такого хитона.
И Сизиф засмеялся.
⁂
Одна служанка завизжала так, что у меня заложило уши.
Другая молча грохнулась в обморок.
 
2
 
Боги, за что караете?!
 
– Сожгли!
– Не сожгли!
– Точно вам говорю! Не сжигали его!
– Как так?! Разве можно?!
– Нельзя!
– Госпожа Меропа приказала, вот и не было костра.
– В толос [7] медный положили!
– Я помогал, все видел…
– Травами всего засы́пали. Благовониями…
– Лежал как живой…
Когда дедушка – конечно, дедушка, раз папа его признал! – проходил мимо меня, я и впрямь уловил аромат благовоний. Лаванда, мирра, ладан, опопанакс… У меня чуткий нос, а названиям меня обучила бабушка. Запах был приятный, можно сказать, торжественный, но я чуть не расчихался.
– …вот потому и вернулся!
– Почему – потому?
– Потому что тело не сожгли, баранья твоя башка!
– Точно! Тень из Аида шасть – и в тело…
– Тс-с-с-с! Идет!..
У всех немедленно нашлись срочные дела. Слуги порскнули во все стороны стаей испуганных воробьев. Дел и правда хватало: из кладовых тащили амфоры с вином, мед, сыр, фрукты, лепешки, прочую снедь. От запаха жарящегося мяса у меня отчаянно бурчало в животе. По этой причине я и не заметил, как дедушка вернулся: ни аромата его торжественного не учуял, ни шагов не расслышал.
Это рабы господина за стадию [8] чуют. И сразу – с глаз долой. А мне-то зачем?
– Как вы могли?! – бушевал дедушка.
Он спускался вниз по мраморным ступеням. Спускался долго, хотя ступенек было мало. На каждой дедушка топал так, что мрамор грозил пойти трещинами. Раз топал, два, десять. До десяти я считать умею.
– Три года! Три распроклятых года!
 
Папа с бабушкой Меропой шли за ним, как на привязи. Топать они боялись, шли тихонько. Дедушка не оборачивался. Был уверен: жена и сын следуют за ним.
– Три года! И ни одной поминальной жертвы!
Сизиф возмущался на весь двор:
– Ни единой! Издеваетесь, да?! Я вам что, вечно живой?!
На весь двор? На весь акрополь! Небось, даже в городе слышно было.
– Ни жертв, ни достойного погребения! О боги!
Дедушка воздел руки к небесам, запрокинул голову. Кажется, он и впрямь надеялся там кого-то увидеть. На всякий случай я тоже поглядел в небо. Никого, один Гелиос, да и тот уже гнал колесницу к закату. Вряд ли дедушка обращался к солнцу. Впервые я задумался над тем, что они похожи, Сизиф и Гелиос. Небо вокруг солнца цветом напоминало дедушкин хитон: пурпур с золотом, золото с пурпуром, сразу не разберешь.
Привиделось: солнце, огромное, косматое, тяжеленное – и дедушка. Уперся в солнце руками, плечами, толкает в зенит. Привиделось и сгинуло.
– Боги, за что караете?! За какие грехи вы наградили меня такой непутевой родней?! Ты, жена моя, мать моих безмозглых детей! Ты, сын мой, плоть от плоти моей! Да, я сам учил вас бережливости. Бережливости, но не жадности! На жертвах не экономят, зарубите это себе на носу!
– Но отец… – попытался было возразить мой папа.
И тут же умолк, прерван властным жестом дедушки. Сизиф встал посреди двора: живое воплощение гнева. Из укрытий за ним следили десятки глаз. Во взглядах читался ужас и отчаянное любопытство. Я тоже смотрел. Только я не прятался. Чего мне бояться? Это ж не я жертвы мертвому дедушке забыл принести, верно? То есть, я не приносил, спору нет. Только не потому что жадный или забыл. Я не знал, рано мне еще. Если с мечом упражняться рано, значит, и жертвы приносить – тоже. Так ведь?
Нет, я правда не боялся.
– О, как стыдно мне было перед Владыкой Аидом! Перед его добрейшей супругой Персефоной! Они призвали меня и спросили: «Где твои поминальные жертвы, Сизиф, сын Эола? Где подношения, где обряды? Или ты не был басилеем Эфиры? Или не остались у тебя в мире живых сыновья, жена, внуки? А может, ты не Сизиф, сын Эола? Может, ты бездомный бродяга без роду и племени? Ты, наверное, умер в придорожной канаве?»
Дедушка замолчал – трудно, небось, так долго кричать! Отдышался и продолжил:
– Что я должен был ответить Владыке и Владычице?! Что, я вас спрашиваю?! Да будь я тогда жив, я сгорел бы со стыда!
– Прости, отец! Мы погребли тебя согласно наставлениям мудрого жреца Атаноя [9]. По его словам, захоронение в толосе без сожжения – великая честь. В этом случае само погребение является величайшей жертвой…
– Где?! Где этот жрец?! Этот лжец и негодяй?! Где он?!
Бабушка Меропа потупилась:
– Он давно умер, муж мой. Но оставил свои наставления потомкам.
Бабушка не казалась испуганной или пристыженной. Это, наверное, потому, что она дочь Атланта.
– Где его богохульные наставления?! Я сожгу их!
– Отец…
– Муж мой…
– Сожгу на алтаре! Вот это и впрямь будет жертва, угодная богам!
– Мы сами, отец! – поспешил заверить папа. – Не к лицу тебе приносить погребальные жертвы самому себе. Мы все исправим! Владыка Аид и могущественная Персефона будут довольны. И ты, заверяю, тоже.
– Ага, как же! – сварливо заявил дедушка.
На миг он превратился из величественного правителя в обычного склочного старика.
– Вам, бездельникам, ничего доверить нельзя! Не для того меня отпустили из Аида, чтобы вы снова все испортили! Сам, все сам! День назначу, жертву выберу… Если и доверю вам ее принести, то только под моим присмотром!
 
– Как скажешь, отец.
– Как скажешь, муж мой.
– Но сейчас тебя, господин наш, ждет великий пир. Можно ли не отпраздновать твое чудесное возвращение? Я себе этого не прощу! Да и боги, полагаю, не поймут.