Тени столь жестокие (ЛП)

— Сколько погибло?
— Слишком много. Но всё же не даже малая часть того, чего опасался Аскер для нашей армии. — Себиан взял мою руку в перчатке, медленно ведя вниз по узким каменным ступеням, чтобы подол моего коричневого, отороченного лисой платья не зацепился. — Двести с лишним Воронов. Большинство сбиты сетями и стрелами в первые волны атаки.
Мы вышли во внутренний двор.
  
— Я имела в виду людей.
Он задержал на мне взгляд, вдохнул поглубже и наконец сказал:
— И снова — слишком много.
Холодный ком сжался в животе, и по венам разлился ледяной ужас. Всё время атаки я думала лишь о своём амулете. Ни разу — о том, какой станет эта земля после. Земля, усыпанная перьями и кровью. Воздух, пропитанный приторной сладостью смерти. Так вот как выглядит… и пахнет война.
Я ненавидела её.
Презирала.
— Пойдём, милая, — он повернул меня к северным воротам. — Нужно выбраться отсюда. В ближайшее время надо вышить теневой тканью твои платья, чтобы мы могли тренировать твои превращения.
— Нам лучше выйти через портовые ворота.
Он покачал головой, обходя сломанные щиты и оружие, брошенное на землю.
— Нет, не лучше.
— Но так быстрее. Мы могли бы подняться по лестнице…
— Не ходи туда, Галантия. — В его голосе резко прозвучала команда, но взгляд тут же смягчился, когда встретился с моим. — Не в ближайшие несколько дней, поняла?
В воздухе густо висел дым, выворачивая мне желудок.
— Там ты сложил тела.
Его стиснутая челюсть ответила без слов.
— Как твоя пустота?
— Странно. — Я бессознательно коснулась пальцами того ноющего провала прямо под грудью. — Знаешь чувство, когда целый день не ел?
— Слишком хорошо.
— Вот так же, только раза в три сильнее. Постоянное урчание, будто в животе, и спазмы. Только не в животе — в груди. И становится хуже.
— Потому что так и есть, — он вздохнул, оглянулся на белый пейзаж, потом взял мою руку и развернул ко мне. — Твоя пустота тянется к теням, милая. Особенно — к Малиру. Эта боль в груди будет усиливаться, чем ближе ты к нему, пока вы не связаны. А сейчас, когда пустота голодна, тем более. Давай-ка быстро это исправим. Будь умницей, закрой глаза.
Я подчинилась.
— Что ты делаешь?
— Делю с тобой часть моих теней. — Он переплёл наши пальцы, шагнул ближе и опустил лоб к моему. Шёпот коснулся воздуха между нами: — Я не ткач смерти, милая, но всё, что у меня есть, — твоё.
Что-то дрогнуло в груди.
— А как мне… впитать их?
— Ты уже впитываешь, — прошептал он. — Тут скорее важно не как начать, а как остановиться. Если возьмёшь слишком много и не сможешь ими управлять — они разорвут тебя изнутри. Понимаешь?
С губ сорвался вздох, тело словно потянулось к нему само. Его крепкие руки обвили меня, удерживая, когда я качнулась, чувствуя, как боль в груди немного стихает.
Себиан прижался лицом к моему виску.
— Хорошо. Теперь остановись.
Вялое тепло разлилось по жилам, делая движения ленивыми.
— Как?
— Закрой пустоту, — сказал он. — Вот как объясняла мне бабушка, ладно? Представь, что это сосуд. Любой, лишь бы мог удержать тени. Представила?
— Угу.
— Что именно? Скажи.
Я сосредоточилась на образе, вспыхнувшем на чёрном фоне сознания.
— Коробка.
— Какая коробка? Из дерева? Металла? Цвет? Ты должна её видеть. По-настоящему.
— Стеклянная, — прошептала я. — Прозрачное стекло, искрящееся белым, серебристым и голубым.
— Закрой её.
Я старалась захлопнуть крышку, но боги… Как же сладко его тени заполняли ту пустоту, что я несла в себе всю жизнь. Всю проклятую жизнь! Я жаждала большего. Ещё.
— Хватит. — Голос Себиана срывался, хрипел. — Остановись, или ты высосешь меня досуха. Закрой свою стеклянную коробку, милая.
Я застонала от блаженства, тени смягчали боль в груди. Больше… ещё!
— Сейчас же, Галантия! — его рука резко обхватила мою талию, прижимая к себе, тело к телу. — Закрой гребаную коробку!
Глаза распахнулись сами, грудь судорожно вздымалась.
— Я… прости.
Его дыхание, рваное и тяжёлое, смешалось с моим, вырываясь горячими облачками в морозный воздух.
— Нам нужно будет потренироваться, — выдохнул он. — Ты чувствуешь себя лучше?
— Немного.
— Немного, — повторил он с тенью напряжения на лице, а затем снова потянул меня за руку.
— Куда мы идём? Что там у обрыва такого срочного?
В животе что-то перевернулось.
— Виселица.
Виселица на утёсе, за ней — море. Тело светловолосой женщины, болтающееся в петле, захлёбывается в солёных волнах.
Видение Аскера вспыхнуло в сознании.
У обрыва вырисовались три фигуры — Аскер, Марла и Малир. Неподвижные, окружённые тёмным силуэтом виселицы. Три столба, три верёвки, две пустые, покачивающиеся от солёных брызг. И третья…
На ней висело тело.
Холодный пот выступил на лбу. Пальцы выскользнули из руки Себиана, и я пошатнулась вперёд, к женщине, что качалась на верёвке.
Нет. Нет, это невозможно.
Дрожащие ладони коснулись сапог. Кожа обожгла: пальцы почернели от густой чёрной смолы, размазанной по коричневой коже.
— Дёготь, — сказал Себиан, остановившись рядом.
Я подняла взгляд. Смола пропитала зелёный подол платья, кровавый лиф, светлые пряди, липко прилипшие к вышивке, словно паутина. Белые перья порхали на ветру, но не могли улететь.
Нет. Нет, это неправда.
Выше.
Лицо, побледневшее, черты полупрозрачные, морщинки у линии волос, седеющие пряди. Родные черты.
— Мама?
Верёвка скрипнула в ответ.
Колени подломились. Я осела на землю, покачиваясь в такт телу, и продолжала держать её за сапоги.
— О боги… нет, нет!
Не знаю, как он подошёл, но Малир оказался рядом, потянул меня за плечо.
— Встань…
Я вцепилась в ноги Себиана, как будто ветер мог вырвать меня и бросить в море.
— Он убил её!
— Тише, — Себиан опустился на колени и заключил меня в объятия, прижимая так крепко, будто хотел заслонить от мира. — Я здесь, милая. Всё будет хорошо.
— Аскер нашёл её так, — сказал Малир, руки за спиной, челюсти сжаты так сильно, что под скулами легли тени. — Полагаю, наши догадки верны. Это леди Брисден?
Нет, это не леди Брисден. Она бы сидела сейчас в карете по дороге в Аммаретт, хмуро глядя поверх тяжёлой меховой накидки. Но не висела бы в петле ради меня.
Эта женщина пожертвовала собой, чтобы я жила. Чтобы я выжила. И как назвать такую женщину?
Слёзы хлынули из глаз, солёным комом застряв в горле. Я кивнула.
— Да…это моя мать.
Глава 17

Малир
Наши дни, Тайдстоун
Деревянный ящик с грохотом ударился о камень, исцарапанный когтями, и разлетелся в какофонию щепок и стонов, которые эхом прокатились по стенам. Осколки просвистели в воздухе, один полоснул по щеке, обжигая кожу горячей болью.
Я взревел — сырой, гортанный рык, вырвавшийся из глубины горла, — руки метались в беспорядке, сжимали всё, что попадалось под пальцы, лишь бы сломать, раздробить, уничтожить. И если эта гребаная темница не держала на себе целую ебучую стену замка, я бы разнёс её в клочья — так, как Брисден разнёс меня!
— Сука… сбежал! — Взрыв теней вырвался из моего нутра, ударившись в стены оглушительным рёвом. Камень задрожал, затрясся под напором моей ярости, пока из трещин не посыпалась известковая пыль. — Этот красивый мальчик Ворона поймает тебя и подвесит за яйца! Крючок в член пропущу для надёжности и гвозди в жопу вобью!
  
Тени отпрянули — и тут же обрушились обратно, хлёсткая плеть моей же ярости сбила меня с ног. Позвоночник гулко ударился о холодный каменный пол, и мрак просочился внутрь, опалил, запятнал до самой гнилой сердцевины той жижей, что никакими омовениями не смоешь.