Дикари (ЛП)

Губы Джованни сжимаются в плотную линию, и становится ясно, что он испытывает противоречия по этому поводу. Виктор был его ближайшим братом. Он доверял ему, и это его единственные оставшиеся сыновья, но, видимо, в этом мире это не имеет большого значения.
— Убей их, — говорит он, пожимая плечами. — Сделай это побыстрее.
Кузены тянутся к солдатам, корчась в агонии, и не успевают они сделать и шага, как их казнят, как животных. Их тела падают на землю, а с моих губ срывается болезненный вздох, я в ужасе от жестокости Джованни. Это были мальчики, которых он помог вырастить в мужчин, он наблюдал за их взрослением, заботился о них и участвовал в их жизни как их самый бесстрашный дядя. Они поклялись в верности братьям, но их сердца были с Джованни, и все же он предал их, словно они были грязью под его ногами.
Охранники переступают через их упавшие тела, и я отвожу взгляд, не в силах осознать отвратительное проявление предательства. Когда братья убивают, это необходимо, это потому, что кто-то облажался и им нужно исправить ошибку. Конечно, они делают это дикими, абсурдными способами, которые заводят их, но чего они не делают, так это не предают тех, кто им доверяет. Они жестокие люди, но у них добрые сердца несмотря на то, что они говорят.
Джованни — это нечто другое. Он заботится о себе и только о себе, и ему плевать, на кого придется наступить, чтобы добраться до вершины. Он мерзкий монстр, не имеющий абсолютно никаких моральных принципов, и я ненавижу то, что мне не предоставится возможность вырвать ему глотку через задницу.
Взгляд Леви задерживается на мне, и мое сердце разбивается. Крупная слеза скатывается по моей щеке, и когда она падает мне на воротник, его взгляд становится жестче, темнеет от отчаяния. Он бросает яростный взгляд на своего отца, и я тяжело сглатываю, уже ненавидя то, что будет дальше.
— Чего ты хочешь? — Леви сплевывает, завязав со своими дерьмовыми играми. — Назови это, и мы, черт возьми, сделаем это, только не впутывай ее. Она уже достаточно настрадалась.
Джованни смеется, его взгляд возвращается ко мне.
— Мы уже проходили это раньше, не так ли? — говорит он, его губы растягиваются в кривой ухмылке, имея в виду ту ночь, когда его охранники вытащили меня из постели и он заставил меня выбрать, кто из его сыновей должен умереть. Они стояли на коленях точно так же, с застегнутыми на шеях шоковыми ошейниками. Он оглядывал своих сыновей и напевал про себя: Ини, мини, мини, мо, кто из моих сыновей должен умереть.
На каком-то уровне я знаю, что он просто издевается надо мной, но при мысли о том, что он унесет кого-то из них с собой в могилу, по моему лицу текут слезы.
— Пошел ты, — выплевываю я, мои слова с трудом прорываются сквозь крепкую хватку солдата на моем горле, пока я делаю все возможное, чтобы отвлечь его внимание от сыновей. — Где ребенок?
— Ребенок? — смеется он, вытаскивая телефон из кармана и протягивает его мальчикам. — А, ты имеешь в виду этого ребенка?
Лицо Романа бледнеет, а я напрягаюсь, не в силах разглядеть экран, но что бы там ни было, я знаю, что это плохо.
— Я нажму одну кнопку на этом телефоне, и все взорвётся.
Блядь, нет.
Мое сердце замирает, когда рука Романа тянется к отцу, выхватывает нож прямо из его хватки и без особых усилий перерезает глотки мужчинам за спинами его братьев, прежде чем подойти к отцу и приставить лезвие к его горлу.
— Прекрати это, — рычит он, его тон такой низкий, что вибрирует прямо у меня в груди. Леви и Маркус начинают подниматься на ноги, а Роман продолжает. — Если ты тронешь хоть один гребаный волосок на его голове, клянусь, я заставлю тебя пожалеть об этом.
Джованни стоит лицом к лицу со своим сыном, почти забыв о приставленном к его горлу клинке, когда его губы растягиваются в злобной усмешке.
— Отступи, Роман. Подчинись мне, и ребенок твой.
Маркус тихо выдыхает и заходит Роману за спину, его рука прижимается к его спине.
— Давай, брат. Давай доживем до следующего дня, чтобы сражаться. Я еще не готов все потерять.
 
Роман не двигается с места, выдерживая пристальный взгляд отца, пока тот молча трясется от ярости.
— Роман, — хнычу я, с трудом сглатывая. — Пожалуйста. Дай ему то, что он хочет, и твой сын будет с тобой.
Роман усмехается, отрывая пристальный взгляд от своего отца, и переводит свой сокрушенный взгляд на меня. Он отступает назад, глядя на меня так, словно у меня есть ответы на все вопросы, но у меня нет ничего, кроме боли и страхов. Я ни черта не могу предложить, чтобы все уладить, и, глядя сейчас глубоко в его глаза, становится ясно, что он считает это ловушкой, но это риск, на который он не может не пойти.
Жизнь его сына висит на волоске, и нет ни одной вещи, которую бы он не сделал, чтобы спасти его.
Трое солдат заходят братьям за спину, ставят их на колени, затем связывают им запястья скотчем, забирают нож из рук Романа и бросают его обратно Джованни. Я стискиваю челюсти, наблюдая, как мои люди падают с самого высокого пьедестала, и без предупреждения кто-то сзади пинает меня по коленям, и я падаю в окровавленную траву.
Джованни смеется и делает шаг к сыновьям, поворачивая телефон в руках. Он с обожанием смотрит на ребенка, и тут же на его лице появляется что-то зловещее. Он что-то делает в своем телефоне, а затем поднимает взгляд, чтобы встретить взгляд Романа, как раз в тот момент, когда вдалеке раздается взрыв, на мгновение озаряющий небо.
У меня перехватывает дыхание, прежде чем из меня вырывается мучительный крик, ослепленный яростью. Слезы застилают мне зрение, и я ничего не вижу, только слышу воющий смех Джованни. Я смаргиваю слезы и вижу, что Роман тяжело дышит, солдаты отчаянно сдерживают трех братьев, пока Джованни не бросает телефон перед ними.
— Расслабься, — усмехается Джованни. — Ты все так упростил. С твоим братом все в порядке.
Роман просто смотрит на изображение ребенка, его грудь поднимается и опускается в яростных вздохах, пока Леви вырывается из хватки солдата.
— Брат? — выплевывает он. — Ты имеешь в виду его сына. Твоего внука.
Джованни медленно расхаживает перед ними.
— Ини, мини, мини, мо, — поет он, слова такие тихие, что я их едва слышу. Холод пробегает по моему телу, и я качаю головой, мое сердце колотится со скоростью миллион миль в час.
— Я сказал — брат? — спрашивает он, останавливаясь перед Романом и глядя ему прямо в глаза. Он наклоняется, ухмыляясь прямо ему в лицо. — Именно это я и имею в виду. Тот ребенок, за которого ты так упорно боролся, он мой. Твоя маленькая подружка была всего лишь дешевой, потрепанной шлюхой.
Нет. Нет, этого не может быть.
Моя грудь опускается, сердце замирает, когда я смотрю на Романа и не вижу ничего, кроме опустошения на его потрясающем лице, его сердце разбивается прямо у меня на глазах. Я вырываюсь из хватки солдата на моем теле, пытаясь столкнуть его с себя. Я бы все отдала, чтобы броситься в его теплые объятия и сказать ему, что все будет хорошо, но как, черт возьми, он вообще собирается жить дальше, все это время веря, что у него был сын, только для того, чтобы его вырвали у него из-под носа.
Джованни смеется про себя, отстраняясь, когда Роман пытается освободиться от пут.
— Правильно, сынок. Она была маленькой тугой сучкой с отвратительным прикусом. Ариана не могла дать мне то, что я хотел. Она была конченой шлюхой, поэтому я взял то, что мне было нужно, у Фелисити. Она смогла выносить сына, которого я воспитаю по своему образу и подобию, который будет всем, чем вы трое никогда не смогли бы стать.
Гребаный ад.
Гордость вспыхивает на лице Джованни, когда он смотрит, как его сын разваливается на куски у его ног.
Нет сомнений, что он может лгать, что он мог выдумать это просто для того, чтобы задурить Роману голову, но гордость в его тоне, радость от того, что он наконец-то может рассказать своему сыну о том, что он сделал, слишком реальна. Ребенок действительно сын Джованни.