Дикари (ЛП)

— Это невозможно, — говорит он, наблюдая, как я пересекаю комнату и опускаюсь на место во главе стола, место, которое раньше принадлежало Джованни. Я беру из вазы виноград и откидываюсь на спинку стула, закидывая ноги на самый край стола и позволяя шелку соскользнуть, обнажая бедра больше, чем раньше я могла себе позволить до встречи с парнями.
Взгляд Маркуса задерживается на моем бедре, но, видя, с каким ожесточением я поглощаю виноград, он отбрасывает свои порочные мысли и начинает накладывать еду в тарелку.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, ставя тарелку передо мной. — Ты какое-то время проспала.
Я пожимаю плечами.
— Не знаю, — отвечаю я ему. — У меня действительно не было возможности подумать об этом, и, честно говоря, не хочу. Я просто… Зла, и каждый раз, когда малейшее воспоминание вспыхивает в моей голове, я остаюсь с непреодолимой потребностью жестоко зарезать твоего отца, как гребаное дикое животное.
Он кладет руку мне на плечо, и я жду, что он скажет мне дышать, быть терпеливой и позволить им справиться с этим, но это даже близко не то, что вырывается у него изо рта.
— Хорошо, — говорит он мне, его обсидиановые глаза темнеют от яда. — Держись за это чувство. Позволь ему гореть глубоко внутри тебя, как чертова преисподняя, и разрастаться, как раку, растущему внутри тебя. Ты получишь то, что тебе причитается. Я обещаю тебе, детка. У тебя будет свой шанс с ним, и когда ты это сделаешь, я хочу, чтобы ты разожгла это пламя и направила его против него. Это будет гребаный кровавый шедевр. Жестокий и порочный, и ты будешь выглядеть, как гребаный ангел-мститель, делая это. Месть будет твоей.
Я тяжело сглатываю, его решимость и возбуждение при одной мысли о том, что я доберусь до их отца, заставляют что-то гореть глубоко внутри меня, и это не то пламя, которое вызывают во мне порочные игры Джованни, а совсем другое, то, которое заставляет меня быть готовой повалить Маркуса на стол и трахать его, пока я не закричу.
— А как насчет вас, ребята? — Спрашиваю я, удерживая свои грязные мысли при себе. — Вы все годами подвергались пыткам от рук вашего отца, и я знаю, что вы дали бы мне все, что я хочу, но вы, парни, заслуживаете того, чтобы быть теми, кто оторвет его плоть от его тела.
— Не обманывайся, моя сладкая девочка. То, что мы позволим тебе покончить с ним самым мучительным способом, который только можно себе представить, не означает, что он будет передан тебе в целости и сохранности. Мы возьмем свое. Нам предстоит наверстать годы дерьма. Тебе повезет, если ты поиграешь с ним незадолго до того, как он окончательно сдастся.
Этот знакомый жар усиливается, и когда я вспоминаю, что Леви готов и ждет меня наверху, это желание беспорядочно пульсирует во мне. Интересно, согласятся ли они на секс втроем.
Мои глаза горят от возбуждения, когда я беру вишенку со своей тарелки и отправляю ее в рот. Я пальцами скольжу вверх по ноге Маркуса, когда я смыкаю рот за вишенкой и отрываю плодоножку от своих губ. Маркус смотрит на меня с желанием, и я медленно раздвигаю ноги, позволяя другой руке упасть на бедро.
Маркус отодвигает мой стул от стола и ставит меня так, чтобы я оказалась прямо перед ним. Он нависает надо мной и берет меня за подбородок, заставляя смотреть в его темные глаза, и хотя он не произносит ни слова, в его глазах ясно читается желание, а также миллион других безмолвных мыслей, проносящихся между нами, большинство из которых я пока не готова услышать.
Маркус начинает наклоняться, и я поднимаю подбородок выше, готовая поймать его губы своими, когда слышу, как хлопает входная дверь, а затем звук тяжелых ботинок, прогрохотавших по фойе.
Моя спина напрягается, и мне кажется, что на голову опрокинули ведро ледяной воды.
— Не двигайся, — бормочет Маркус, выпрямляясь и скользя через столовую, чтобы незаметно выглянуть в фойе. Нервы пронзают мое тело. Единственный разы, когда нам приходилось иметь дело с незваными гостями в тюремном замке, это когда появлялся Джованни или одна сучка врывалась в мою комнату с пистолетом. Я уверена, что если бы дом не был заперт, как Форт Нокс, в двери врывалось бы больше врагов, но здесь, в особняке Джованни, двери открыты, и кто угодно может войти в любой момент. От этой мысли трудно заснуть по ночам, особенно сейчас, когда Джованни в ярости, полный решимости вернуть свой дом и империю под свою власть.
 
Маркус на мгновение замолкает, его рука опускается к пояснице, откуда он вытаскивает пистолет из-за пояса брюк. У меня перехватывает дыхание, и хотя я знаю, что Маркус может расправиться с незваным гостем за считанные секунды, мне все равно ненавистна мысль о том, что он подвергает себя опасности, особенно когда его братья не прикрывают его спину. Хотя я не сомневаюсь, что звук хлопнувшей входной двери заставил Леви медленно подкрасться к верхней площадке лестницы.
Маркус проскальзывает в проем, и как раз в тот момент, когда я ожидаю услышать громкий звук выстрела в фойе, Маркус раздраженно вздыхает.
— Черт возьми, — бормочет он, прежде чем снова появиться в столовой. — Это просто Роман.
Я облегченно выдыхаю, когда громкий топот Романа продолжается по особняку в направлении столовой.
— Где, блядь, ты был? — Я слышу тихое бормотание Маркуса, когда он ругает своего брата за то, что тот скрылся от нас. — Шейн обделалась, потому что думала, что кто-то пытался вломиться.
Роман не отвечает, влетая через вход в столовую и устремляясь прямо к открытому бару. Он наливает себе стакан виски и опрокидывает его залпом, прежде чем немедленно налить другой. Маркус останавливается в дверях и, нахмурившись, наблюдает, как на мои плечи наваливается тяжесть.
Взгляд Романа суров, а резко сжатая челюсть заставляет меня вскочить со стула. Я пересекаю комнату и чувствую, что он наблюдает за мной краем глаза. Он наливает еще выпить, прежде чем откупорить бутылку водки и налить мне. Он молча протягивает рюмку через стойку, ставя прямо передо мной, когда я сажусь рядом с ним.
— Что происходит? — Спрашиваю я, пока Маркус остается у двери, молча прислушиваясь.
Роман указывает на рюмку водки, опрокидывая в себя еще один стакан виски. Понимая, что я не получу никаких ответов, пока не дам ему то, чего он хочет, я беру рюмку и наслаждаюсь жжением, пока водка проходит по моему горлу.
Со стуком ставлю рюмку обратно на стойку и отпускаю ее, прежде чем протянуть руку и взять его за подбородок. Я заставляю его посмотреть мне в глаза, зная, что я, вероятно, последний человек, которого он хочет видеть после того, как я позволила его отцу уйти с его новорожденным ребенком.
— В чем дело?
Губы Романа сжимаются в жесткую линию, когда он протягивает руку и хватает меня за руку, убирая ее со своего подбородка. Он не отпускает меня, как будто это его единственный спасательный круг. Его темный взгляд встречается с моим, и в нем есть что-то безумно разрушительное. Он наполнен болью и печалью, и почти невозможно выдержать его взгляд ни секундой дольше.
Роман выдыхает, и когда его плечи опускаются, слова слетают с его губ.
— Я похоронил Фелисити.
Боль пронзает мою грудь, и я совершенно теряю дар речи, поэтому вместо того, чтобы изо всех сил пытаться сказать правильные слова, я подхожу к нему и обвиваю руками его сильное тело, крепко прижимая к себе. Роман прижимается ко мне и обвивает меня руками, когда я отстраненно замечаю, как Маркус выскальзывает из столовой, чтобы дать Роману немного уединения, несмотря на боль, которую он, должно быть, испытывает в своем собственном сердце. Маркус был близок с Фелисити, но его эмоции были в беспорядке после того, как она ворвалась в мою спальню и стреляла в него. С тех пор мы все в замешательстве.
— Мне очень жаль, — говорю я ему, совершенно потрясенная мыслью о Романе, стоящем в каком-нибудь поле или на пляже в полном одиночестве, копающем яму для матери своего ребенка, для женщины, которая занимает такое важное место в его сердце. — Мы могли бы помочь тебе. Тебе не нужно было делать это в одиночку.