Тверской баскак. Том Четвертый (СИ)
«Вот она азиатская чиновничья манера, — иронично вздыхаю про себя, — первым делом надо надавить, напугать и выжать отступного по максимуму. И не дай бог тебе дрогнуть в такой момент и заплатить, сколько требуют, тут же слетится все местное воронье и будет доить тебя до последнего, пока у тебя останется хоть один самый завалявшийся медяк».
Молча и терпеливо жду, когда же мой кругломордый гость закончит свои излияния, но тот явно воспринимает мое молчание за оторопь и все больше входит в раж.
— Будь я один, то по великодушию своему простил бы тебе, иноземец, твой проступок, но ты же понимаешь, что надо мной есть начальник и он спросит с меня. Почему ты, Байрак, не…
Невежливо прерываю заболтавшегося гостя.
— Прости меня, уважаемый Байрак Сун, но кто тот человек, что стоит над тобой?
Неожиданный вопрос лучший способ сбить с толку собеседника и сменить тему. Держа на лице радушную улыбку, мысленно усмехаюсь, глядя как нахмурился лоб моего гостя.
— Зачем тебе, инозе…? — Он замолкает на полуслове, понимая, что его вопрос уведет беседу в другую, совсем не интересную ему тему. Крякнув и огладив свои жиденькие усики, монгол неодобрительно зыркнул на меня из-под насупленных бровей.
— Темник Турслан Хаши — наместник столицы по воле нашего вана Батыя и сына его, соправителя Сартака. Он суров и нетерпим к нарушениям закона, и только моя защита может спасти тебя, иноземец, от сурового наказания.
«Вот как! — Мысленно прикидываю в плюс мне эта новость или в минус. — Турслан у нас все ползет и ползет вверх по служебной лестнице. Мне об этом не писал! Может зазнался, и меня ждет неприятный сюрприз⁈»
Пока я обдумывал новость, монгольский чиновник замолчал и выжидательно уставился на меня. Чуть улыбнувшись, я умиротворяюще развел руками.
— Конечно, уважаемый даругачи', я благодарен тебе за поддержку и отблагодарю тебе в силу своих невеликих возможностей. — Сказав, подаю знак Прохору, и тот разливает настойку по стеклянным пятидесятиграммовом стопкам.
Бордовая, сорокоградусная жидкость наполнила стопки до края, и подняв свою, предлагаю гостю попробовать. Сделав маленький осторожный глоток и причмокнув губами, тот одобрительно кивает, но я отрицательно мотаю головой.
— Нет, не так! Чтобы почувствовать весь вкус и силу напитка, пить надо так! — Сказав, опрокидываю в себя полную стопку и, прикрыв глаза, ощущаю как сладкая, горячая жидкость обожгла желудок, оставляя приятное брусничное послевкусие.
Посмотрев на меня, Байрак Сун в точности повторяет мой жест, и с непривычки лицо его кривится как высушенный лимон. Проходит несколько секунд, прежде чем у моего гостя появляется возможность вымолвить хоть слово, но к этому времени у него уже совсем другие ощущения. Во рту сладкий незнакомый привкус, в голове приятное томление, а в животе греющее изнутри тепло.
Слегка озадаченный этой метаморфозой, монгол застыл, прислушиваясь к своим чувствам, и я ему не мешаю, пусть закусит крючок покрепче. Еще несколько секунд, и я все же нарушаю тишину.
Сняв с пояса два кошеля, я специально бросаю их на стол так, чтобы содержимое высыпалось серебряной горкой, а затем перевожу взгляд на гостя.
— Прими же, великодушный и благороднейший даругачи' Байрак Сун, мою скромную благодарность.
Дело в том, что я очень тщательно подготовился к этой поездке и из опроса как боярина Малого, так и прочих арабо-ордынских купцов узнал одну очень важную вещь. Монголы просто помешаны на иерархии, преклонении перед вышестоящим и строгом соблюдением установленного порядка. Они смогли упорядочить даже такую стихию, как жадность и мздоимство. Здесь, в Золотом Сарае, все четко расписано, кто и сколько должен получать бакшиша. К примеру, при обращении к мелкому чиновнику следует давать ему не больше одного ордынского дирха’ма, средней же руки чиновник уже может претендовать на сумму до половины арабского золотого динара, то есть до тридцати дирхамов. Ну а знать высшего ранга… Там уж размер бакшиша не ограничен. Конечно, все это соблюдается только в том случае, если обе стороны знают правила, а если нет, если есть возможность облапошить дурачка иноземца, то это, как говорится, дело святое и сам бог велел.
Узкие монгольские глазки смотрят на две горки серебра, и губы монгола сжимаются в обиженную нить.
— Ты предлагаешь мне вот эту мелочь! За все мои тяжкие труды, за мои старания, эти жалкие кучки каких-то неизвестных монет.
Что там за труды он приложил, это пусть остается на его совести, а вот то, что золотоордынский дирха’м по количеству серебра примерно равен двум тверским рублям, я знаю точно и поэтому за свои шестьдесят монет абсолютно спокоен. Сейчас на столе лежит верхний потолок, положенный в таком случае взятки.
Поэтому я не обращаю ни малейшего внимания на обиженные вопли монгольского чинуши. Все это так, игра и ничего больше! Сижу и спокойно жду, когда же у него закончится запал. Тот все не унимается, и я решаю ускорить процесс. Демонстративно нагнувшись, не спеша начинаю загребать кучки серебра обратно к своему краю. Успеваю добраться лишь до середины стола, когда кошели накрывает смуглая ладонь кочевника.
— Не торопись, консул! — В глазах монгола блеснула хитроватая искра. — Зачем так горячиться⁈
Наши глаза встречаются, и мы без слов понимаем друг друга. Я убираю свою руку, а загребущая ладонь степняка тут же придвигает серебро к своему краю.
«Давно бы так!» — Удовлетворенно хмыкаю про себя, а вслух выдаю очередную порцию гостеприимного радушия.
— Может еще по одной, многоуважаемый Байрак Сун! За понимание, так сказать!
Сам разливаю настойку и, подняв свою стопку, торжественно провозглашаю.
— За здоровье и благополучие Великого Бату хана!
Сказав, опрокидываю в себя содержимое, не спуская глаз с монгола. После такого тоста у того нет выбора, и он следует моему примеру. Выпив залпом полную рюмку, монгол зажмурившись шарит по блюду с фруктами в поисках чем бы закусить, и я понимаю, что сейчас, пожалуй, самый подходящий момент.
Ведь как бы там ни было, таможня все равно должна осмотреть и пересчитать товар, а я уплатить положенную пошлину. Вопрос лишь в том, как она будет смотреть, с каким усердием искать и сколько на это потратит времени.
Поэтому решаю начать прямо сейчас и поднимаю взгляд на Прохора.
— Ну, чего ж ты стоишь⁈ Поди покажи наш товар этим господам, — киваю в сторону стоящих у входа писцов, — пусть все посмотрят и пересчитают, а мы с уважаемым Байрак Суном подождем их здесь за столом! Ведь у нас от ханского даругачи' секретов нет!
Писцы бросают вопросительный взгляд на своего начальника, а тот, откусив половину сочного персика и залив весь подбородок сладким нектаром, попросту машет на них рукой, мол идите уж, занимайтесь.
Просмотреть и пересчитать весь товар — для троих работа на целый день, который я им совсем не собираюсь давать, и тут дело не в жадности. Просто я знаю, что здесь со мной не будут играть по-честному. Это же степняки! Они по-другому не умеют! Дай им палец, они откусят всю руку! Чем меньше канцелярия хана будет знать о содержимом моих кораблей, тем больше у меня останется возможностей для маневра.
Прежде чем увести писцов, Прошка ставит на стол еще одно блюдо с нарезанным копченым мясом и курицей. Я тут же наливаю еще по одной и предлагаю пока суть да дело выпить да хорошенечко закусить.
Мы выпиваем, едим, еще выпиваем, монгол уже совсем размяк, и тут я, словно бы воспылав раскаянием, признаюсь.
— Ты хороший человек, Байрак Сун, а я зря поскупился! Ты защитил меня перед грозным Турсланом Хаши, а я дал тебе всего лишь тридцать дирхамов! Мне стыдно за себя!
Пошатываясь, встаю, и, подойдя к мешку в углу шатра, достаю оттуда связку соболиных шкурок.
Неуверенно протягиваю их чиновнику.
— Вот возьми! Это лишь малая толика моей благодарности!
Глаза монгола полыхнули жадный огнем, и он даже подобрался весь, словно бы протрезвев на миг.
— Да тыыы настоящий…! — Не справившись с мыслью, он пьяно мотнул головой и, привстав, протянул руку. — Ты хороший человек! Умеешь ценить доброе отношение!