Москва, я не люблю тебя
— Ну.
— У тебя ручка есть?
— Ну.
— Чё ты «нукаешь»? Бухой, что ли?
— Ну… так, — Я в самом деле не знал, как менты отвечают своему начальству.
— Значит, я только что от того парня из салона, он раскололся вчистую!
— Ну… хорошо, — то ли сказал, то ли подумал я.
— Ты мозги включи, баран! Кейс в салоне был, пока мы там жалами водили! Он его скинул своей телке, а та его домой отвезла.
— Нифига себе! — видимо, мне полагалось разделить радость этого события.
— Вот тебе и нифига. Короче, завтра встречаемся у нее на квартире. Адрес пиши.
— Пишу, — Я на автомате взял карандаш и принялся писать на пачке сигарет.
— Панкратьевский переулок. Записал?
— Записал.
— Завтра в десять ноль-ноль встречаемся там. Только ты в отдел не заезжай! Из дома сразу поедешь, понял?
— Так точно! — постарался я выговорить как можно четче.
— И бухать завязывай! — Видимо, трубке мой ответ понравился. — Завтра день непростой.
— Так точно! — глуповато повторил я.
— Все, отбой.
— Ну, отбой. — Я пожал плечами.
В замке заворочался ключ. Памятуя о чеченцах, я схватил здоровенный нож для разделки мяса и сдвинулся за угол кухни. Света вошла на кухню, держа под мышками два больших целлофановых пакета.
— Это что? — Она вопросительно посмотрела на нож в моей руке.
— Я тут… хлеб хочу нарезать. — Я сделал шаг к холодильнику.
— Хлеба дома нет. Я купила, по дороге от родителей. Еще мама передала тефтели. — Она поставила сумки на пол и двинулась в прихожую. — Я в метро чуть не умерла, так в туалет хотела.
— Свет, погоди, там… — запоздало начал я.
— Мать твою! — Света вернулась на кухню. — А этот что там делает?
— Петя зашел недавно, ну и в общем…
— Давыдов, — подошла она ко мне, — да ты, похоже, в стельку?
— Я?
— Ты же сказал, тебе нужно две статьи дописать?
— Я пытался, просто тут такие события, — почесал я затылок, думая, с чего бы лучше начать, — сразу как ты уехала…
— …Ты нажрался. Сначала лежал, и читал, и слегка выпивал. Потом Кустов пришел, ну и ты не мог отказать, да?
— Я ему сказал…
— …Ты ему сказал, что все круто, только закуски нет, да? Тебе же все равно, с кем пить, правда, Дениска?
— Я ненавижу, когда ты меня называешь Дениской.
— Ты же настоящий интеллигент. Пьешь только с людьми своего круга. А когда у них или у тебя денег нет (а такое часто бывает), пьешь с кем попало. Кустов же кретин! Мусор, мент, ублюдок, взяточник дешевый. Как ты его еще ласково называешь? Маленький мент?
— Свет, он не настолько крепко спит, — пытаюсь я встать спиной к кухонной двери, в качестве дополнительной шумоизоляции.
— Да мне плевать! — Света входит в раж. — Это же не я в его сортире сплю, а он в моем! Ну что, Денис Васильевич… тебе комфортнее, когда по имени отчеству?
— Света, прекрати эту… ик… театральность!
— У меня театральность? — Она картинно ткнула себя пальцем в грудь. — Да это у тебя театр. Какой, к черту… Голливуд! Ты живешь как настоящая звезда. В воскресенье покер и виски, тебя друзья заставили. В понедельник ЛСД — тебя друг угостил, во вторник мы отпивались водочкой, потому что нас чуть было не убил маньяк. Сегодня пьем с ментами. Богема!
— Свет, обстоятельства так складываются… я же не…
— Денис, да ты последние пятнадцать лет «не», понимаешь? НЕ работаешь, НЕ имеешь целей, НЕ участвуешь, НЕ знаешь! И у тебя все время обстоятельства. Их ни у кого, кроме тебя, нет!
— Я пытался писать статью, — и тут меня почему-то сносит, — я, кроме нее, даже повесть начал…
— Что?! — Света берет пустую пачку сигарет, швыряет ее обратно и достает свою, из сумочки. — Повесть?! Ты теперь решил переквалифицироваться из режиссера, временно работающего курьером, в алкоголика, временно трудоустроенного писателем? Твоя фамилия Довлатов?
— Тебя вообще не интересует мое творчество! — Я швыряю нож в раковину.
— А тебя что интересует? Как я пишу по четыре перевода в неделю? Как заезжаю к родителям якобы проведать, а на самом деле за едой? Интересует, что я чувствую, когда захожу посмотреть зимние сапоги? Именно «посмотреть», потому что «купить» будет когда-то… наверное… потом. Интересует, что я чувствую, когда прихожу домой и вижу в хламину пьяного, обуревшего от ничегонеделанья мужа и спящего мента в туалете впридачу?! Тебя это интересует?!
Она говорит это тоном, который можно услышать в программе «Пусть говорят» или «Семейный вопрос», или как там еще называются все эти пошлейшие программы федеральных каналов. Голосом домохозяйки, которая отчитывает мужа, пришедшего пьяным, например, в четверг. И дело даже не в бытовом алкоголизме супруга, а в том, что он напился в четверг, хотя официально ему разрешено бухать только по пятницам. И вот эта ситуация представляется как тотальный крэш всего. Семейного уклада, будущего детей, которых, замечу, нет, поднимаются вопросы доверия и всей подобной ерунды, которую обычно несут русские женщины русским мужчинам. Бесцельно. Потому что так положено.
Она продолжает нести эту адову ахинею, а я думаю о том, как все изменилось с момента нашего знакомства. Я почему-то вспоминаю «Пропаганду» и сет Санчеса, а Света прыгает рядом с колонками, одетая в серый сарафан в мелкий цветочек, высокие белые носки и ботинки «Доктор Мартенс». Она очень «гранджи», и все вокруг очень «гранджи», и вокалисты Nirvana и Alice in Chains еще живы, а мы, несмотря на то, что до полуночи еще час, уже убиты.
А вокруг девяностые, с маргинальными художниками, безумными галеристами, накокаиненными издателями первого в стране глянца, криминальными бизнесменами и вороватыми меценатами. И мы не знаем, в чьей квартире, студии или офисе проснемся завтрашним утром, но уверены в том, что совершенно точно не заснем сегодня.
Света курит здоровенный косяк и рассказывает о чтениях Мамлеева, а я, удолбанный МДМА, наблюдаю за тем, как пепел падает в песочницу, на бортиках которой мы сидим, трясу ногой и перманентно отбрасываю длинную челку со лба.
Та девушка в измазанных краской ботинках не по размеру после историй с миллионным кейсом, передозом кислотой и вторжением психа с пистолетом лишь неопределенно подернула бы плечами. Или спросила бы, где мы сегодня тусуем. Она бы все поняла и могла бы убежать вместе со мной от чеченских гангстеров в расчете на то, что прежде чем по нам начнут вести прицельный огонь, мы сможем посетить выставку инсталляций ее друга Чебурека и убить бокс чуйской травы на крыше дома Нирнзее.
Она могла бы… еще много чего. Кроме слов, произнесенных десять минут назад. Я не спускаю с нее глаз и совершенно автоматически выдаю:
— Свет, а помнишь, как мы курили дурь в песочнице, во дворике, где-то рядом с «Пропагандой»? На тебе еще были такие смешные ботинки…
— Слушай, Давыдов, — хлопает она дверцей кухонного шкафа, — хватит играть в подростка дебила, ок? Эти ботинки были на мне много лет назад.
— Но это была ты, правда? И я. Это были мы, — делаю я сотую попытку выудить сигарету из пустой пачки. — Неужели все настолько изменилось?
— Наоборот, Давыдов, ничего не изменилось. Ниче-го, — она устало садится на стул, — ты все так же играешь в подростка из артхаусного кино, а я играю в дуру, которую все устраивает. Проблема в том, что кино было короткометражным, Денис… и оно давно кончилось.
— Послушай…
— Это ты послушай. Я твоя вроде бы жена, возможно, любимая женщина, и… что еще? Я все ждала, когда мальчик наиграется… в тусовщика, в режиссера, в… кого ты там еще играл? И ничего не изменилось. Ни-че-го. Те же твои друзья, карты, разговоры о Фасбиндере. Ты счастливый человек, Давыдов. Как там пелось? «Вечно молодой, вечно пьяный».
— Света…
— То есть это для тебя ничего не изменилось. А я делала вид, что и для меня тоже. Знаешь, я очень хотела ребенка. В первые два года… Ты помнишь, когда мы в последний раз говорили о детях?
— Вроде бы на прошлой неделе.